Капельки вечности








1993 год. Государыню Марию Владимировну и Ее сына Цесаревича Георгия Михайловича встречают в Самарском Покровском кафедральном соборе. 
Записки редактора.

Дождался…


Первый Высочайший визит в Самару Государыни Марии Владимировны в 1993 году как-то прошел мимо меня. Слышал я только его отголоски, ну и пару фотографий опубликовал тогда в газете. Государыня вместе с сыном-наследником посетили шоколадную фабрику «Россия» (тогда еще не скупленную иностранцами). Молились в Покровском соборе… Самара словно глазам своим еще не верила, что к ней вдруг приехала Великая Княгиня! И потому отзывы приходилось слышать самые разные.
И вот об одном из них я хочу рассказать.
Андрей Андреевич Савин прожил жизнь долгую и для того времени необычную. В советские годы был секретарем Куйбышевского (и немного, в самом конце - Самарского) Епархиального управления. Был он единственным мирянином на такой должности - во всей стране! Фронтовик, учитель, настоящий, крепкий церковник. Начинал свою службу с Митрополитом Мануилом. Служил и при Митрополите Иоанне. Снял его с должности, уже немолодого, Владыка Евсевий. Я помню, как сразу постарел и осунулся после неожиданной отставки этот церковный сановник. Я его тогда морально поддержал - приехал к нему домой и взял большое интервью. Называлось оно знаково: «Служение Церкви - огромное счастье!». Молчаливо подразумевалось, что его служение Церкви на этом закончилось и вот подводятся итоги... Но оказалось, не тут-то было! Вскоре он стал старостой открытого после долгих лет осквернения старинного Самарского Вознесенского собора. Там он и был похоронен спустя десять лет - в ограде уже восстановленного, в том числе и его трудами, храма.
Андрей Андреевич человек непростой был. Немало в нем было наслоений эпохи. Любил он чин и ранг, но любил и благолепие храма. Вообще, он по-настоящему Церковь любил. И это было для него самым главным. А какие-то особенности характера и свойства отразившихся в его душе непростых времен можно было в нем и не замечать. Колоритный был человек! Прошел он всю войну без единого ранения (вернее, получил ранение в… палец! И это солдат, пехота, где люди гибли чуть ли не каждый день тысячами - вот какой был явный Промысл над этим замечательным человеком! Вот как он был нужен Богу!) Много лет потом то сражался он с «уполномоченными», то, наоборот, обхаживал их же - в зависимости от их отношения к Церкви. Отстаивал храмы, потихоньку их ремонтировал (чтобы блеск куполов не очень-то бросался в глаза властям предержащим)… Нужный человек в нужное время и в нужном месте! Такой судьбе можно только позавидовать.
К «Благовесту» он относился сначала с понятной настороженностью - кто они, эти новые люди из «ниоткуда»? Что в Церковь привнесут? А когда ситуация прояснилась, дарил меня своей симпатией, относился как к «своему». Я видел его при власти, видел - отставником. Видел и просто мирянином, когда он восстанавливал Вознесенский собор. Однажды я его застал там вечером после службы. Он, семидесятилетний, «начальник» все-таки, смиренно мыл полы у большой иконы. Тряпкой, сам. А иногда был он несколько трогательно-комичен, когда прежние административные инстинкты в нем как-то вдруг просыпались. Помню, уже старостой ему предстояло ехать в наш самарский Белый дом по каким-то вопросам. И надо было видеть, с какой важностью и почти священным трепетом готовился он к поездке «во власть»… Ведь многое в его жизни заключалось в том, чтобы выстраивать отношения со светскими властями в те еще лихие годы…
В 93-м он уже не был при должности. Но когда в собор приехала Государыня со своей Августейшей матерью и сыном-наследником, он оказался в числе встречающих. А так как для него не было в соборе неизвестных и закрытых дверей, то он как-то сумел протиснуться между представителями губернских властей и подойти к Государыне…
Потом он вот так мне об этом рассказывал:
- Я сразу понял: такое бывает только один раз в жизни! - говорил он мне, словно бы заново переживая ту встречу. - Чтобы Царская особа была так близко, чтобы была возможность ей что-то сказать. Я протиснулся на левый клирос и подошел к ней. Представился - наверное, не по протоколу… И попросил уделить мне несколько минут. Государыня благосклонно кивнула. Рядом с нами в тот момент почему-то не было никого из посторонних. Вот ведь чудо! И уж тогда-то я ей всё сказал, всё!
- Что вы ей сказали? - с невольной улыбкой, впрочем, уважительной, поинтересовался я.
- А всё! Всё сказал, что у нас тут происходит! Государыня должна правду знать! И вот я ей сказал.
- Но что, что именно вы ей сказали-то? - все вопрошал я.
И тут Андрей Андреевич, сверкнув слезой (под старость он стал слезлив, как многие глубоко верующие люди) и ответил:
- А то и сказал, как мы тут все эти годы жили!.. Сказал, что столько лет даже пожаловаться некому было. Не этим же (он неопределенно кивнул в сторону не то Волги, не то административных зданий) всю правду о нашем житье-бытье говорить… Ну вот и сказал я ей, что наконец-то дождался. А больше тебе (это уже мне) я ничего не скажу. Было, было мне что ей сказать…
Я отошел от него несколько изумленный.
Вот уж не ожидал от хозяйственника и администратора таких неожиданных, глубинных монархических чувств! Но ведь в первую очередь он был верующим человеком… Но ведь он и правда наконец-то дождался! И каким-то глубинным церковным инстинктом он вдруг почувствовал всю важность момента… Произошло узнавание! Словно церковный наш народ в его лице вдруг узнал в ней Государыню!
Да ведь и само это слово - Государыня - может потрясти русского человека до самых глубин души. А он еще и каким-то наитием получил возможность рассказать ей, как жили здесь все эти трудные, безотрадные годы. Как жили без Царского покрова… Как защищали храмы, как отступали и пятились, чтобы потом опять биться за каждую пядь. Как молились, как страдали и терпели. Как шли на унижения, лишь бы сохранить храмы. Как сохраняли веру. И сохранили ее! Вот об этом он и сказал в тот день Государыне. Ведь не все произносится только словами…
Уверен, она его поняла и услышала. Быть может, за этим и приезжала.

Кент


Было это весной 1983 года. Я тогда учился на втором курсе факультета журналистики и уже все решил для себя: непременно стану писателем. А пока… снял комнату («чтобы писать») на Васильевском острове, возле самого синего моря (на самом деле оно не синее, а белесо-серое, как и питерское небо!). Притаранил туда огромную да тяжелую - с три пуда! - пишущую машинку. Как я ее только из Самары до Питера довез! А ведь вез самолетом… Сейчас бы не пропустили. Эту машинку мне подарила мамина подруга, тетя Галя. Сказала: пиши… Машинка была похожа на маленький станок, но в крепком деревянном футляре с замочком. Я был горд, что у меня уже есть своя - своя! - пишущая машинка. Да еще немецкая. Древняя немного, тяжеловатая, и не только на вес. Но на это брат мне сказал с иронией: «Нужно, чтобы каждая буква, каждое слово печаталось с усилием. Чтобы не было у тебя лишних и ненужных слов…» А что, дельный, между прочим, совет. То, что теперь так много пустобрехства в интернете, cвязано еще и с тем, что набор букв и слов, а там уже предложений, очень облегчился. До неприличия облегчился. Вот и стучат по клавишам все, кому не лень. «Музицируют…»
Потом, кстати говоря, я эту свою машинку-станок сдал в комиссионку (едва вспомнил это уже забытое слово!), и ее тут же купил какой-то питерский, должно быть, коллекционер. А я на эти деньги, ну и немного добавив еще, купил машинку «унис де люкс», югославскую, портативную, она меня где потом только не выручала! Писал я на ней статьи в Курске, была она со мной в Твери. И даже благовестовские статьи я успел несколько лет на ней печатать. На уже порядком раздолбанной, не раз ремонтированной, но все-таки в полной боевой готовности. И только потом уже прямо с нее пересел на компьютер…
И если с печатной машинкой (у меня было всего их две) у меня были глубоко-личные отношения, то компьютеры уже не в счет. Сколько их было, ни за что не вспомню.
Но я отвлекся от Кента.
Не знаю уж, где я услышал о том, что в главном корпусе ЛГУ пройдет встреча с американской молодежью. Помню только, встретились мы в Петровском зале (он небольшой, уютный, мест на тридцать). В этот вечер у меня отмечалось «новоселье», была куплена бутылка чего-то там пьющегося и немного еды. Игорь Иванов, друг мой факультетский (а теперь еще и коллега - редактор газеты «Вера» в Сыктывкаре) должен был прийти, он еще не знал, конечно, что я в этот вечер притащу к себе американца. Да я и сам этого совершенно не знал. Но зачем-то пошел на встречу с американской молодежью. Какой-то наш факультетский преподаватель однажды мудро сказал, что мы сюда не журналистике приехали обучаться, ибо всем ясно, что этому делу обучить невозможно, а «нахватываться всякой всячины», которая может потом пригодиться. Или хотя бы расширит кругозор. Вот я и «нахватывался», раз специально на это выделено мне пять питерских лет. Пошел я на эту встречу.
Как тогда такие встречи устраивались, многие, наверно, еще помнят. В президиуме наш какой-нибудь комсомольский вожак («проверенный товарищ»), пара-тройка иностранцев. В зале с десяток зевак и с десяток людей в штатском. Я оказался в числе «зевак», стал слушать и мотать на ус. Встреча была дежурной, короткой, больше для галочки. Но иностранцы, как дети наивные, ничего в наших реалиях не смыслящие, пытались говорить «начистоту». Это с нашими-то прожженными комсомольцами!.. 
Один из американцев, высокий, худой, с большой такой кучерявой и светлой шевелюрой, все спрашивал наших о том, что такое «субботники». И почему людям, которые на субботнике трудились, не платят денег за их труд? Это ведь «эксплюатация», на ломаном русском горячо говорил он. Он был русист и мог связать несколько слов по-русски (в тот вечер я от него услышал перевернутый вариант русской поговорки: «а потом - кот с супом»). Наивный, искренний, если бы знал он только, что за всяким советским словом стоял какой-то еще второй, а то и третий смысл… Если бы был ему открыт простой смысл невообразимого словосочетания, например, такого: «Добровольно-принудительно» - то, наверное бы, не спрашивал… Если бы знал он, что субботники все равно предпочтительнее (хотя бывают не только в субботу, но все же не каждый день), чем тоже совершенно безплатная, но уже отнюдь не добровольная и ежедневная притом работа в каком-нибудь из гулагов… (а ведь традиция субботников закладывалась вместе с гулагами, одновременно и параллельно с ними). Субботники, эти «ростки коммунизма», были тоже частью той массовой, крепко утрамбованной лжи, в которой давно уже никто не сыщет никаких концов, где все живое затоптано или глубоко вбито в землю. И спрашивать нас об этом уж слишком наивно… Хотя в изначальном посыле субботника я и сейчас не вижу ничего дурного...
Я подошел к тому парню в конце заседания и стал что-то успокоительное говорить про субботники. Он оживился, мы заспорили и как-то так незаметно отделились от всех - он от своих американцев, я от «шуриков» и комсомольцев. И уже в стороне от чужих глаз и ушей пригласил его к себе на новоселье.
Иностранца! Американца! В неформальную студенческую обстановку. Можно сказать, домой… Не знаю даже, зачем я так поступил. Это ведь был риск определенный. Но не затем, уж точно, чтобы спорить с ним о субботниках. А был какой-то тихий, неожиданный даже для самого меня протест с моей стороны. Вот вам, нате!.. Кураж. Ну а если узнают на факультете?.. Но они не узнают, решил я, и мы поехали на троллейбусе ко мне домой.
Говорили на смеси английских и русских слов. И как-то понимали друг друга. В троллейбусе ехал рядом с нами негр, какой-нибудь студент из какой-нибудь дружественной нам Кении добирался с учебы к себе в общежитие.
- Как в Америке! - улыбнулся я, показав американцу на нашего интернационального негра. А что еще знал я о его стране за океаном? Кроме того, что там «негров линчуют» (шутка).
- О, да! - всплеснул он руками. - У нас это «problem».
Выходит, не только у нас есть проблемы...
Вскоре приехали. Игорь ждал уже меня в комнатенке и тут же все понял. Обрадовался американцу. Сели вскоре за стол. Словно бы так и надо - на новоселье с гостем из США.
Когда выводил нашего высокого (в прямом смысле слова) американского друга в туалет, хозяин квартиры, питерский алкаш, с изумлением протер свои коммунальные - «в кучку» - глаза: «Это еще что за диво…» Но ничего не сказал, к моей радости. Видно, глазам своим не поверил.
Кент Моррисон приехал к нам из Сан-Франциско. Он заканчивал какой-то искусствоведческий вуз, специализировался на русской культуре. Но почему-то хотел стать режиссером (вряд ли стал им, что-то я не видел его фамилии среди голливудских продюсеров и режиссеров, хотя кто его знает). Голосовал он, как сам признался, за мало кому известную «Партию прогресса» (в этом, видимо, проявлял себя его все-таки юный возраст, он был постарше нас, где-то к двадцати трем, но все равно еще очень юный и потому, наверное, искал «свои пути», в том числе и в политике). Был он по-американски раскован, но нога-на-ногу у нас не сидел. В нашей среде он чувствовал себя вполне комфортно. Не стал скрывать, что моя комнатенка весьма убога (не делал вид, что у меня «все о’кей»). Сказал, что уже бывал в нашей стране в домах людей зрелых, устроенных, но впервые видит, как живут «советские студенты». «О, это ужасно…» - воскликнул он, показывая на мою раскладушку. Потом очень удивлялся, кивая на допотопную печатную машинку-станок. Тут я с ним не согласился и стал показывать, как она работает. Кент смотрел на меня с изумлением, как, должно быть, смотрели его немецкие предки (он был американцем с дальними немецкими корнями) на Гуттенберга и его первую типографскую машину…
Пили за Россию и за Америку. Спорили, смеялись. Я спел ему тогда популярную песню Розенбаума, в которой фигурировало его имя: «Поинтересуюсь, что это за кент…» Он улыбался, не понимал, что в русском блатном жаргоне его имя имеет совсем иной какой-то, почти потусторонний смысл… Кент - это что-то чужеродное, не наше, подозрительное и фраерное одновременно. А тут - целый Кент Моррисон, вот анекдот!
Я говорил о том, что не вижу в нем врага. Он признавался в любви к Достоевскому и Тарковскому. В общем, нормальные посиделки «из двух миров». Игорь упражнялся в английском, возмущался, что Кент Моррисон ничего не знает о «своем ведь, своем» американском писателе - Роберте Пен Уоррене… Мы тогда зачитывались его романом «Потоп» (более известна, благодаря фильму, его книга «Вся королевская рать»). И немного подражали его героям (писателю и режиссеру).
Всё наконец-то съели и выпили, и мы с Игорем пошли провожать Кента до остановки. Он на прощание подарил нам каждому по открытке с видами Сан-Франциско, и я до сих пор свою храню у себя.
Больше мы с ним не виделись. Он, наверное, вскоре уехал из России… Не знаю, помнит ли он сейчас двух питерских студентов. Не знаю, понимает ли, как мы рисковали тогда, встречаясь с ним вот так вот запросто. Но знаю, что ему было с нами тепло.
Когда Кент символически пригласил нас в гости, Игорь сказал:
- Это случится в одном только случае. Если мы станем писателями.
И он пожелал нам именно этого.
Я, можно сказать, стал писателем (по крайней мере, стал членом Союза писателей).
Но в Америке я не был и теперь уже вряд ли побываю (брезгливое нежелание «откатать пальчики» перед вылетом за океан не пересилит моё желание увидеть Джорданвилльский монастырь).
О вере мы совсем не говорили в тот вечер. Только когда он садился в троллейбус, почему-то улыбнулся мне своей немного деревянной улыбкой и как-то смущенно произнес, показывая пальцем в сторону сердца (иногда там еще держат бумажник):
- Вы у меня сдиес. Я… буду… молиться…
И эти слова («молиться»), они почему-то сильнее всего изумили меня. Где-то за океаном смешной немного нелюбитель субботников будет молиться за нас… Зачем? Мы и сами с усами. Но все равно было приятно.
 
Немаленький принц


Было это в начале 2000-х годов. Один мой добрый знакомый, Александр Тимофеевич Сидоров, впервые поехал на Афон. Поехал не просто помолиться у великих и древних святынь, а в поисках ответов на «проклятые» вопросы. Про все те же идентификационные коды, электронные документы и прочая. Тогда вопросы эти стояли очень жестко, и мнения высказывались самые разные. Но он решил узнать все из первых уст, от самых духовных людей, которых только может найти мирянин, - от






Наследник английского престола принц Чарльз беседует с греческими монахами на Афоне.
афонских монахов. Приехал он на Святую Гору и больше недели ходил с рюкзаком от монастыря к монастырю, вопрошал там духоносных подвижников и простых монахов. Хотелось найти какой-то четкий ответ на все эти вопросы и на этом успокоиться, укрепиться. Но отвечали ему разное. Не было только теплохладных уверений в том, что вопросы эти второстепенные, не важные. А говорили одни - надо смиряться и осторожно, с пожданием, все-таки что-то принимать; другие решительно предвещали скорый Апокалипсис и призывали к твердости и едва ли не исповедничеству. Все это окончательно запутало и расстроило моего бедного знакомого, так что он уже серьезно заунывал. Оказалось, и здесь, по древним намоленным кельям, не было единого, устоявшегося взгляда. Хотя подавляющее большинство афонитов категорически отказывались принимать всякие электронные новшества, но их советы мирянину из Самары были довольно пестрые и противоречивые. Ведь одно дело требовать решимости от себя, живущего уже Небом, и другое совсем - к этому же призывать человека, завязшего по уши в мирских проблемах.
И вот, налазившись по горам, сидел он в архондарике Иверского монастыря вместе с товарищем из Москвы и пил кофе. Горевал. По потухшему лицу его было видно, что вопросы эти жгли его душу. Рядом с ними за столом в архондарике сидели какие-то иностранцы (русские всех прочих даже за границей называют иностранцами!). Среди них выделялся один - худощавый, лет примерно за сорок, но со спортивной легкой фигурой и в довольно-таки затрапезном свитерке. Этот иностранец тоже пил кофе (а кофе на Афоне пьют все!) и как-то с сочувствием поглядывал на Александра. Потом неожиданно заговорил с ним на английском. Сказал несколько фраз, а потом вдруг встал и вышел из архондарика. Наш мирянин не понял в его словах ни бельмеса, только с удивлением посмотрел вслед уходящему, по-видимому, англичанину.
Его приятель-москвич легко перевел сказанную им фразу.
- Он вдруг стал тебя утешать, - объяснил москвич. - Сказал: не грустите, не унывайте. Все образуется, все наладится… Вот так.
- Кто это был? - спросил Александр у архондаричного грека-монаха. Монах немного говорил по-русски. Но тут, казалось, от этого вопроса чуть ли не потерял дар речи
- Как - кто? - изумился он. - Вы что, не знаете, кто говорил сейчас с вами?
- Нет, не знаю… - искренне ответил Александр Тимофеевич. - Какой-то не то англичанин, не то американец. А что, это какой-то голливудский киноактер?
- Это был принц Чарльз! - коротко ответил архондаричный и забрал с их столика пустые чашки, из которых они пили кофе.
Александр Тимофеевич и его приятель-москвич молча, с удивлением посмотрели друг на друга.
Так вот, оказывается, кто взялся его утешать!
Любовь к Афону наследника Английского престола известна многим. Что ни год, он подплывает к Святой Горе на шикарной яхте «Александр» (по иронии судьбы название его яхты совпадает с именем моего знакомого) и подолгу гостит в афонских монастырях. Часто серьезно помогает обителям. Так, не без его помощи быстро восстановился после пожара сербский монастырь Хиландар…
- Потом уже, на Карули, мне рассказали, что принц Чарльз часто пристает к этой самой суровой части Афона, где на отвесных скалах спасаются настоящие подвижники, - говорил мне спустя несколько лет после той встречи Александр Тимофеевич. - И что удивительно: все карульские монахи очень любят принца. И все в один голос уверяют, что если бы не его прекрасный фрегат, от которого на катере он плывет к Карули, никто бы не догадался о том, кто этот странный паломник в застиранной маечке, или в совсем не крутом спортивном костюме, а то и в обычной ветровке. Мало ли сейчас паломников отовсюду в этих святых местах?!
И что еще более удивительно: после той встречи уныние Александра Тимофеевича вдруг куда-то исчезло. Стал он жить, просто уповая на Бога. И не терять ни бдительности, ни, конечно, трезвения. И еще много раз он с тех пор бывал на Афоне. Взбирался по горной тропе на Карули. Вдыхал полной грудью воздух на вершине Горы, ночевал на горных перевалах под хрюканье кабанов и под проливным дождем, общался с великими старцами-аскетами, - но принца больше не видел он там ни разу. Зато навсегда запомнил его слова.
«Все образуется», - с улыбкой сказал ему принц.
Просто кто-то должен был на Афоне сказать моему приятелю эти простые слова.
Такие же простые, как те, которые произнес в другом месте, среди песков пустыни, герой совсем другой истории:
- Пожалуйста, нарисуй мне барашка. 


Станция «Бабушкинская»

Приехал я лет пятнадцать назад в Москву к теперь уже довольно известному священнику. У него и жил там при храме. Поселили меня в комнатке на колоколенке. Но самого батюшки не было на месте, он только распоряжение насчет меня отдал. А спустя пару дней появился сам. Приехал я в Москву по его приглашению, и потому сразу он меня к себе позвал для беседы и знакомства. Долго мы с ним тогда беседовали, но запомнилось больше всего одно.
- Ты мне газет своих привез? - спросил он.
- Привез, а как же! - и протянул ему несколько «благовестовских» номеров.
- И это… все? - изумился батюшка.
- А что, разве мало? Два последних номера. Самые свежие.
- Как, ты приехал в Москву из Самары и взял с собой всего несколько газет? - не переставал изумляться священник.
- Да, немного поместилось в сумку. Тяжело ведь целыми пачками возить. С вокзала, да в метро. Вот и взял всего несколько.
Надо было увидеть, как он тогда на меня посмотрел!
- Знаешь, - говорит, - почему большевикам удалось революцию сделать? Такую могучую Империю своротить?
- Ну, примерно догадываюсь.
- Ничего ты не догадываешься! Они свою газету «Искру» из-за границы к нам таранили в чемоданах с двойным дном. Их ловили, сажали, а они с каторги сбегали и опять за свое. Везли ее, «Искру», из-за границы к нам контрабандой. Потом здесь, по России, развозили всюду по городам и весям. Тайно, ночью, - грузили, отправляли, встречали. Распространяли… Ильич ведь не дурак был: «начинать нужно с газеты!» - решил он. «Из искры возгорится пламя»… Верно ведь, разгорелось. Так, что на весь мир полыхнуло. И уже поздно было потом гасить… А ты… редактор… легально, да по железной дороге, с комфортом, без всякой там контрабанды - и то поленился газет взять побольше чем дюжину. Эх ты… Почему же мы свою идею, истинную, созидательную, Христианскую, не любим так же горячо, как они любили свою, лживую да разрушительную? Почему?!
…Самым известным «искровцем» был некто Бабушкин, большевик (его именем потом в Москве метро назвали). Само по себе то, что у него была такая мягкая и добрая фамилия, русская фамилия, и не псевдоним притом, как у многих партийных лидеров того времени, - даже удивительно. А ведь у нас в «Благовесте» тоже одно время художник работал с такой фамилией. Тихий человечек, мухи не обидит. Но в чемодане с двойным дном нашу Православную газету он бы вряд ли через границу повез. Впрочем, и не предлагали.
…С тех пор куда бы ни ехал, беру с собой газет побольше. Сколько влезет в сумку, а то еще и в пакете везу. Себя не жалею. Хотя бы стараюсь не жалеть. И вот на чем себя ловлю уже сколько лет: когда трудно, когда почти что невмоготу, когда вновь «сгущаются тучи» над нашим изданием - вспоминаю тот разговор со священником. И прекращаю себя жалеть. Те ради гордыни своей и ложных идеалов так отважно страдали. А мы ради Истинного Бога Иисуса Христа разве не можем хоть чуточку потерпеть? И это сравнение (вряд ли оно в нашу пользу) все-таки как-то придает сил.
…Только когда возвращался из Москвы, заметил: а ведь не случайно, наверное, я все это время жил возле метро с таким мягким названием - «Бабушкинская». Словно бы в назидание мне и в укор. Скорее бы, что ли, переименовали.


Заветное слово

Выступает перед Православными журналистами в Москве крупный федеральный политик. Хорошо выступает. Говорит о Православии, о нравственности… Нам нравится это, да и сам он нравится. Мой сосед, самарский телевизионщик, только что-то ворочается недовольно в кресле:
- Слово «русский» - ни разу не произнес! - шепчет мне он. - Ни разу… Одно только все твердит про какой-то российский, или там просто народ. А русский - ни разу не сказал… И не скажет! Хотя сам - сразу видно! - наш по самую макушку.
Я прислушался к его речи уже под этим углом. А ведь и правда слово это он как-то очень искусно обтекает. Вроде бы и подразумевает его, ан нет, все-таки не произносит - всегда звучит какое-то другое слово. Тоже хорошее, но другое.
«Вот оно что», - подумал тогда я. И подивился такому простенькому наблюдению.
А сосед снова шепчет: «Я политиков теперь только вот так и оцениваю. Другого критерия почти что и нет теперь. Научились все говорить красиво».
…Но наш выступающий все-таки под конец произнес «заветное» слово. Вспомнил про свою маму. Про ее любовь к русскому языку… 
Все-таки выговорил это слово! Русский! Нехотя, ситуативно, касаясь языка, но один раз произнес. Не скажешь же - «российский язык». Пока еще не скажешь. И то дело.
Теперь и я так же вот буду речи политиков оценивать.


Девятый вал

В Русском музее больше всего поразила и запомнилась в этот раз картина Айвазовского «Девятый вал». Помню ее еще с детства, с той поры, когда марки собирал. Была у меня марка и с этой картиной.






Фрагмент картины «Девятый вал» Айвазовского.
Потом видел ее в каком-то учебнике. Люди, отчаянно борющиеся со стихией, - это уже вошло в наше «коллективное безсознательное», стало чем-то как будто своим. Все понятно там: штормящее море, бушующее. И люди тонут, хватаясь за мачту. Чем безнадежнее дело, тем отчаяннее борются они за жизнь с могучей, непобедимой стихией. Все так. Только на этот раз мачты я не увидел. Нет ее там. А есть… КРЕСТ! Это ведь не мачта их спасает, не мачта держит, а четкий, правильной формы КРЕСТ! Это вцепившись в него, «оружие нашего спасения», мы можем выстоять в бушующем море. Выжить, спастись. Только крест дает нам надежду. А мачта ведь и представляет собою крест. И это гениально увидел Айвазовский. Если бы там была лишь мачта - картина была бы замечательной, но не гениальной. А тут уже мощный символ, раскрывающий нам тайны бытия. Жизнь - бушующее житейское море, которое можно переплыть и выстоять под его волнами, только вцепившись в Крест! С Божьей помощью выстоять… И когда житейский евроклидон (Деян. 27, 14) накроет кого-то из нас, надо не хныкать, не писать жалобы, не пить «горькую», скажу я вам, а хвататься за крест и не выпускать его из своих ладоней. Как это сделали те люди на картине Айвазовского.

Антон Жоголев
28.01.2011

    Уважаемый Антон. С великим удовольствием читаю ваши статьи. Очень нравится.И всегда нахожу для себя зерно истины.Часто пользуюсь вашими советами и надлюдениями. Спаси вас Господи и дай вам сил и терпения!!!

    Спаси вас Господи Антон.Еще раз убедилась что Господь просвешение ума.Вы богаты истинной.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Записки редактора.

Постное масло

Рассказала жена:
- Знаешь, я вот что заметила. Продавщицы уже не понимают слов о постном масле.
Говорю им: постное масло есть? «Такого нет, - отвечают. - Есть растительное, подсолнечное. А постного нет». Уже четыре продавца мне так ответили…
Не про масло они не знают, а про… посты!
В  самые наиатеистичнейшие годы простые люди знали: это постное, это скоромное. В церковь чаще всего не ходили. Но знали. Даже поговорка была: «Ерунда (или чепуха) на постном масле».
Сейчас - не знают и этого. Все очень уже далеко ушло.
«Что это еще за такое постное масло?»


Старый помянник

Недавно я вдруг решил открыть на молитве старый свой помянник и прочесть все имена, в том числе и те, о которых на молитве не вспоминал довольно уже давно, я ведь все больше молился по памяти… Открыл - и на тебе! Те, что записаны в нем «О здравии» - как-то очень уж сильно переменились! Кто-то умер, это понятно (переместился во вторую часть помянника). Но многие изменили свой статус. Отроки и отроковицы выросли, стали вполне зрелыми мужчинами и женщинами, просто рабами Божиими. Напротив, младенцы стали отроками и отроковицами. Некоторые даже поменяли имена (в монашестве имя другое). Многие из иереев стали протоиереями, из дьяконов - протодиаконами и иереями. Из иеромонахов - игуменами и архимандритами… Не все, далеко не все остались в прежнем статусе. Много написанных в помяннике имен я просто не вспомнил уже - они как бы «выбыли» из моей жизни… Подивился я этим «прыжкам» живых и перевернул страницу. Зато покойники лежали там тихо и безропотно. У них статус не изменился.


Власть

Однажды (я тогда уже был студентом-первокурсником в Санкт-Петербурге и приехал на каникулы домой в Куйбышев) - пошел я зачем-то в Дом быта «Горизонт». Тогда это был едва ли не единственный Дом быта на весь наш мегаполис, тогда ведь и быта-то, по сути, не было… И вот я зачем-то туда пошел. Куда-то там поднялся, что-то отдал. Вышел на улицу обождать. И что же? Словно какой-то тревожный ветерок пробежался по улице. Люди всколыхнулись. Услышал: «ЕДЕТ». Кто едет, зачем едет? Оказалось, едет САМ, главный… Муравьев. Первый секретарь Обкома. Был еще 1983 год, и тогда он был едва ли не всесилен в пределах губернии. Едет… Подъехала черная «Волга». Из нее выполз, как ящер, и как-то очень холодно посмотрел на нас и вокруг немолодой мужчина с холодным, властным и, как мне показалось, каким-то неживым, застывшим лицом. Глаза - холодные, мертвенные. Взгляд не то чтобы тяжелый, а мертвящий какой-то. Но сильный (не своей силой сильный, как я уже понял потом, а силой власти). Муравьев медленно прошел мимо нас в Дом быта. Мы проводили его взглядами челяди. Этот вот ветерок, этот мертвящий взгляд для меня еще долго (а может, и навсегда!) стал ассоциироваться со словом ВЛАСТЬ.
Потом, уже вскоре, на улицах города появились листовки с частушкой: «Нету больше Муравьева,\\ Но довольно муравьят,\\ тех, кто против Соколова\\ и сгубить его хотят…» Соколов - это наш редактор в «Волжском комсомольце». Перестроечный редактор, закончившийся как редактор так же быстро, как сама перестройка. В перестроечные годы Муравьев стал черной городской легендой…
А ведь еще в 86-м, когда на 400-летие Самары к нам приезжал Горбачев и «растекался мыслью по древу», объясняя, как нам всем надо теперь правильно жить, - Муравьев понимающе кивал и кивал, то и дело вставляя: «Михал-Сергеич! Ну вот ведь я же им (народу) то же самое говорю…»
Отец мой в советские годы работал в главной губернской газете и, соответственно, на учете стоял в «обкомовской» поликлинике. И нас, меня и брата, как-то сумел поставить туда на учет. В кругу семьи бытовала шутка, как я первый раз (лет в десять) побывал в этой изысканной по тем временам больнице и сказал: какая все-таки хорошая у нас страна! Ведь вот какие замечательные больницы! (при этом родители понимающе переглянулись)
Там на каждом этаже стояли журнальные столики с шахматами и телефонами.
Еще я слышал от кого-то, что какая-то женщина-врач в этой больнице - «любовница Муравьева». Говорилось об этом совершенно без осуждения.
Власть была словно вне категорий добра и зла.
Да и понятия о добре и зле тогда были очень странные. Хотя весь этот слух вполне мог оказаться ложным.


Зато когда работал в «молодежке» в Курске, к нам в редакцию приезжал только что назначенный первый секретарь обкома. Лично Горбачевым назначенный. И имевший с ним продолжительную беседу перед отправкой к нам.
Это был типичный управленец тех времен, думаю, далеко не из худших. Но Достоевский раз и навсегда припечатал в гениальных «Бесах» этот тип администратора-назначенца,  которому в принципе все равно, чем управлять. Который побаивается жену и по вечерам вытачивает, пуская слюни, из деревянных кубиков какой-нибудь домик (для души).
Приехал он к нам поздно вечером, мол, вы поймите: всё дела, дела. Его поили чаем и задавали вопросы. Это был верх демократизма по тем временам. 
Один вопрос (не мой) был о том, почему так странно поступила власть - накануне Тысячелетия Крещения Руси отдала верующим храм Иоакима и Анны неподалеку от Коренной пустыни (тогда поселок Свобода).
- Ну, пусть они нам отреставрируют его. Восстанавливать будут лет десять, лет пять попользуются, а потом мы его у них опять отберем.
По-большевистски, очень по-большевистски ответил. А ведь на дворе был уже 1988 год! Потом стал сетовать, что вот в соседнем Воронеже «церковники» не такие сильные. А здесь, в Курске, очень сильны. Шесть действующих храмов! Это просто невидаль…
Кажется, вспомнил я его фамилию: Селезнев. 
Но история смела этих руководителей. И никто о них даже не вспомнит теперь. Кроме разве вот этого большевистского ответа. И фамилии такой симпатичной.
Начиналась совсем иная эпоха.


Потом уже, в Самаре, к нам в издательский дом «Федоров» во время очередных выборов однажды приехал пообщаться с прессой глава городской администрации Олег Николаевич Сысуев. Высокий, красивый, словно бы созданный руководить - он и вблизи производил очень недурное впечатление. Задавались ему разные вопросы. Он на них по-деловому, но несколько барственно отвечал. Надо было и мне отметиться. Зачем-то надо. Каждый редактор задавал вопросы по специфике своего издания. Задал и я. Спросил просто и прямо, мол, Олег Николаевич, вы - крещеный человек? Задавал, уверенный, что будет положительный ответ (для того и спрашивал, чтобы дать пас). Но оказалось, случайно попал пальцем в небо. Он несколько смутившись ответил, что нет, до сих пор не крещен. Хотя и много общается с духовенством, и это общение его подвигает к вере…
Так и уехал он из Самары некрещеным. Не знаю, как в этом смысле сложилась его судьба в Москве. Но, кажется, это был последний мэр нашего города, который не мог назвать себя Православным человеком. Хотя и оставил о себе очень добрую память (помогал много Иверскому монастырю). Все остальные начальники относились к совсем уже другому времени. И о них совсем другой должен быть разговор.


«Брань на вороте не виснет…»


Есть такая циничная русская поговорка: брань на вороте не виснет…
Смысл ее понятен каждому: мол, на ругань не обращай внимания.
Эта поговорка во многом оправданна, ибо от «брани» никто не уйдет. Даже кавказцы, раньше то и дело кидавшиеся с кулаками на, как правило, невольного обидчика, ответившего им «по матушке», сейчас, говорят, все чаще машут рукой или просто огрызаются… Этих русских не исправишь… Не могут они по-другому…
Когда я учился в Питере, один студент-афганец (по гражданству, а не «воин-интернационалист»), рассказывал мне, что много общался с нашими военными там, в Афгане, на своей родине. И ему поначалу казалось, что все эти ругательства - какие-то важные части речи, как суффиксы, приставки, ибо звучат неизменно, как очень значимая часть русского языка… Потом понял и изумился…
Почему мы ругаемся, почему материмся?
Потому что безкультурны и дики. Потому что устали. Потому что таким образом выражаем (да-да) отношение к окружающей нас жизни… Потому что нет для многих из нас ничего святого…
Все так. Так, не спорю. И даже больше того. Многих русских бесы пленили на языковом уровне (не то что там помыслы, а уже речь находится под воздействием темных сил).
И все же эти объяснения недостаточны, так как не отвечают на главный вопрос «почему»?
И все же - почему?!
Да потому, что каждая вторая (если не больше!) женщина в России делала аборт. И очень многие не по одному-двум, а по нескольку. И эта кровавая вакханалия детоубийства не прекращается до сих пор.
Мы - поколение выживших. Чудом не убитых. Вышедших живыми из материнской утробы… И этот подспудный страх быть убитым в утробе матери, он никуда не девается, оказывается, он входит в генную память поколений, он влияет на всю жизнь. И в том числе на наши слова.
Ответом на этот конвейер убийств детей во чреве матери стала всеобщая ругань «по матери». Эти слова-ругательства возвращаются к матерям-детоубийцам, становятся фоном их (и всех нас) жизни…
Это возмездие здесь, на земле. Это отчаяние и страх. Это воля к смерти. Это страшный бумеранг ненависти, запущенный в абортариях страны. «Раз мать - убивает, то какая она мать?» И пошли ругательства…
Давайте прекратим хотя бы материться!
Давайте наложим «табу» на эти страшные слова.
И тогда, может быть, кровавая кюретка не будет заноситься над нашими младенцами?
Или хотя бы не так часто будет заноситься…


Небо в алмазах

Много-много лет назад, когда довелось побывать на Святой Земле, нас повезли в Тель-Авиве в Музей алмазов. Это там такая обязательная экскурсия для многих туристических групп из России. Во-первых, создается хорошее впечатление о стране - ведь алмазы и Израиль как-то после этого ассоциируются между собой в сознании туристов, и возникает образ светлый и благородный. И уже во-вторых, после интересной экскурсии публике предлагается сделать покупки. И многие уезжают из музея с купленными там алмазами. Не все, но все-таки многие, у кого позволяют средства. Как тут устоишь, когда экскурсовод так мило и ненавязчиво посвятит тебя в тонкости этого интереснейшего дела - алмазной промышленности… У меня-то ни денег, ни желания не было - а кто-то из паломников не удержался. Вынул припасенные совсем на другое доллары…
Нас водили из зала в зал, рассказывая, как трудолюбивые израильтяне сумели выйти на мировой рынок алмазов (вместе с юарской «Де Бирс» и нашими якутскими алмазами), потом нам показали различные коллекции, которые, что там ни говори, а интересно было посмотреть…
В одном из залов музея экскурсовод рассказала нам о том, как отличить фальшивый алмаз от настоящего, познакомила с соответствующими образцами. А потом показала нечто неожиданное.
 - Эти алмазы - самые настоящие, не поддельные. И очень дорогие, - пояснила она. - Но их  для богатых людей специально изготавливают так, будто они… фальшивые. И с первого взгляда они кажутся ненастоящими.
Мы как-то опешили от этих слов, стали переглядываться. Зачем выдавать настоящие алмазы за фальшивку - а не наоборот? Но ответа так и не услышали.
- Какие… глубины алчности! - прошептал мне по этому поводу находившийся в нашей группе священник.
И стало вдруг до очевидного ясно, почему, например, американский президент Никсон (это вошло в поговорку!) ходил по нашей Красной площади в коротких штанишках. А многие американские миллиардеры ездили на стареньких кадиллаках, носили вылинявшие пиджаки, вертели в руках весьма не новые портфели…
А один крупный самарский бизнесмен находил особый шик в том, чтобы подъехать к самарскому Белому дому на «запорожце». 
Все это из области фальшивых алмазов.
Страсть тайного обладания, алчности, власти на каких-то уровнях превышает страсть похвалы и тщеславия. Тут гордыня уже обращена не на людей, а куда-то дальше и глубже… В самые что ни на есть инфернальные слои… До которых рукой подать из глубоко воткнутой в землю кимберлитовой трубки (видел такую в Якутии) для добычи алмазов.
Как все-таки много гордыни накручено вокруг всяческих дорогих побрякушек!


Каста демократов

Учился с нами на факультете в Питере один индус. Настоящий. Хотел, как и мы, стать журналистом - и наверное, стал им. Мы с ним мало общались, как-то не пересекались наши пути. Но если и говорили при встречах, то только о фильмах, - когда чуть ли не вся наша страна «западала» по индийским фильмам, он оказался большим любителем именно нашего «сложного» кино. Помню, нахваливал он спорную ленту «Мой друг Иван Лапшин» (что-то интеллектуально-чернушное), нашумевшую в ту пору картину «Проверки на дорогах», где очень талантливо выгораживался бывший пособник фашистов – полицай. Индус оказался человеком острого ума и серьезного вкуса.
Однажды только я его спросил не про кино:
- Из какой ты касты? - и вопрос этот прозвучал не случайно. Ведь что я знал в ту пору об Индии? Да ничего! Кроме, конечно, того, что там есть касты (какие - я ни тогда, ни сейчас тем более этого хорошо не знаю). Меня интересовало только, в приличной ли касте он рожден и воспитан? Все-таки хочется иметь дело с интеллигентными людьми.
Он объяснил, что ему повезло: родился он в очень приличной касте (назвал ее, но я уже не помню, какую именно).Касте, дающей право на многое в жизни от самого рождения.
Я порадовался за моего собеседника.
- Значит, - говорю я, - для тебя все пути будут открыты!
- Как бы не так! - ответил он. - У нас тоже ведь времена меняются… На свой лад, но все же. И на престижную работу с моей кастой попасть очень сложно. Ломают у нас в Индии вековые порядки… Стараются брать на работу и всячески продвигать париев. Вообще, людей из низших каст. А нас зажимают. Если есть выбор, кого брать на хорошую должность, всегда отдают предпочтение «неприкасаемому», чем такому, как я. Демократия, видишь ли…на индийский лад.
Говорят, в Индии живут самые счастливые люди. Они от рождения знают, что им можно в жизни и чего нельзя. И живут себе припеваючи, каждый в согласии со своим положением в этом лучшем из миров. Но времена меняются…


Упущенные возможности


Как-то задумался я об упущенных возможностях… Мог бы стать тем-то, да не стал. Мог бы получить то-то, да не получил. Мог бы построить… выдвинуться… написать… и т.д. (список безконечный). И ведь кое-где мелькали мне шансы на удачу. Но все они как-то пронеслись мимо рта…
И от горечи этой стал рождаться рассказ. Сюжет примерно такой. Давние, еще студенческие друзья встречаются где-то в Москве, в гостинице (или у кого-то дома) спустя двадцать, а то и больше лет. Все уже «состоявшиеся», с брюшками, лысинками. Сидят в гостиничном номере, ни на какие конференции и заседания (зачем и приехали) не ходят (да ну их!..), а только все один за другим, прикладываясь к бутылочке, с горечью рассказывают о том, какие славные возможности были у них в жизни, но они их все бездарно упустили. Прохлопали ушами… Прожевали сопли… Просто пронесли, опять же, мимо рта.
Сначала говорит один (он и есть главный герой по сюжету). Вроде бы у человека все в порядке, машина-квартира-дача (добавить еще в духе времени катер и каждое лето курорт в жаркой стране). А он все равно едва не скулит.
Вот его рассказ.
- Помните, други, - так вот возвышенно начал он, - помните, в нашем общежитии в Питере была одна блондинка. Кажется, из ЛИИЖТа (что-то железнодорожное), жила на пятом она этаже. Таких, как она, красавиц - я ни до, ни после уже в своей жизни не видел. Не было тогда еще никаких конкурсов красоты. Но и без конкурсов все знали, что эта красавица какая-то необычная. От нее все млели. Довольно высокая, стройная голубоглазая блондинка… Нет, не опишешь ее. На Барби будет все равно смахивать, а это не так. Просто райской какой-то внешности… Другого слова не подберу. Я, конечно, не рассчитывал всерьез ни на что такое. С моим-то горбатым носом, с моей сутулой осанкой - на что я мог претендовать-то? А одет как был? Стыдно сказать… Две рубашки и вылинявший свитер. Разве только в мечтах, бывало… И носилась моя юношеская фантазия вокруг каких-то удивительных, невероятных событий. Когда мы вдруг во время какой-нибудь техногенной (как бы сейчас сказали) катастрофы на теплоцентрали вдруг знакомимся и она за моей заурядной внешностью вдруг разглядывает горящее любовью сердце… Сейчас сам морщусь от этих воспоминаний. Но ведь было!
А вот жизнь оказалась куда фантастичнее. Однажды я сел в троллейбус, чтобы ехать с факультета в общагу - в обычный троллейбус, каких множество. Без всяких там катастроф… Вошел, а там всего одно место свободное. Рядом с какой-то девушкой в рыжей дубленке. Ну, я и сел, ехать ведь через весь город. Номер семнадцатый у троллейбуса - столько лет прошло, а я до сих пор помню. Может, он там еще и теперь ходит, этот № 17, уж не знаю… Сел и сел, поворачиваюсь к окну, а рядом со мной… её профиль! Её! Я даже охнул от неожиданности. Она повернулась ко мне, заулыбалась, поздоровалась. Стали мы выяснять, откуда друг друга знаем (будто я и не мечтал о ней никогда!). Выяснили: живем в одной общаге, только на разных этажах. Я почему-то в ударе был. Кровь к голове прилила - болтал, шутил без умолку. Красавица то и дело покатывалась со смеху. В общем, доехали мы до общежития уже друзьями. Она улыбалась мне, предлагала общаться. Вот он, шанс!.. Дошли, сели в лифт, она на своем пятом вышла, а я поехал дальше. На седьмой. Двери, понимаешь, захлопнулись.
Но потом при первой же встрече с ней я что-то засмурнел и как-то неуклюже кивнул ей только.
А дальше и вовсе здороваться перестал почему-то. Куда мне…
А потому увидел ее на дискотеке целующейся с каким-то пятикурсником. Все. Так мне и надо! Через год мы в другое общежитие переехали. И  больше я ее не видел ни разу, даже во сне. Дур-р-рак, неудачник!.. А ведь мог бы сейчас…
…Тут по сюжету должен в его кармане зазвонить телефон. Это жена, а потом и дочка, спрашивали, как он добрался до Москвы. Встретился ли с друзьями, какая там погода и вообще.
Кладет он трубку и признается:
- Жена у меня красавица. До сих пор на нее оглядываются, когда куда-то вместе с ней идем. И дочка - в  нее. Раньше я, не поверите, из-за жены в командировки уезжать не хотел, все за нее боялся. Уж очень она мужикам нравилась… И чего она выбрала меня? Почему полюбила…
Потом вторая история, но уже без деталей.
Солидный профорг предприятия рассказывает, что когда был еще солдатом-срочником, ему командир предлагал с его дочерью познакомить. С дальнейшим, так сказать, оптическим прицелом на серьезность намерений. И вообще предлагал пойти по военной стезе. Квартиру обещал через полтора года. Поддержку обещал, блат в училище. А он не послушал и ушел на гражданку. Теперь вот уже, наверное, генералом бы был. Чай бы ему на блюдечке приносили… А у него теперь что? Пятьсот голодных ртов, членов профсоюза. Смотрят на него как на волшебника. То путевки просят, то квартиры, то какой-то матпомощи. И он еще как-то ухитряется каждому хоть что-то в клювик, да положить…. И такая радость от этого порой охватит…
Третий - директор Православного издательства.
«А ведь и у меня был свой шанс!» - вздыхает он. Однажды оказался он на Соловках, да еще в Патриаршей свите. Ну, много там было всего удивительного. Но удивительнее всего, что тамошний духовник и молитвенник, игумен Герман, предложил ему - только ему одному! - остаться на Соловках. Хотя бы на год, «а потом и сам уезжать не захочешь». Очень уговаривал… Но он не остался, уехал. Вскоре женился, и стало ему совсем уже не до монастыря.
- Сейчас бы, наверное, уже Архимандритом был бы. Посох за мной бы келейник носил… - вздыхает он. - А тут - правь да правь эти безконечные гранки. Ругайся с авторами и печатниками… Книги-то наши на всю страну расходятся. Хорошими тиражами. Недавно вот медаль получил от Его Святейшества: «За усердные труды во славу Святой Церкви». Ну и дети радуют, один - пловец, в юношескую сборную вошел, другая по бальным танцам призы берет на соревнованиях… Но дело не в призах, конечно.
Четвертый… Но уже не важно, о чем там бредил четвертый и был ли он вообще в том гостиничном номере. Смысл рассказа и без него стал мне очевиден: никакие упущенные возможности не перекроют милости Божией. И то, что потеряли, не использовали мы на жизненном пути, ничто по сравнению с тем, что имеем. И за все нужно благодарить Бога. Не только за обретения, но и за потери….
После этого я сразу же успокоился и решил не писать никакого рассказа. И без него стало на душе хорошо.

Антон Жоголев
19.11.2010

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности









Этот снимок сделан 1 августа  с.г., в день  сорокапятилетия редактора «Благовеста» Антона Жоголева. Остров Святителя Николая, Черногория.


Поздравляем!  Приближающийся
20-летний юбилей Православной газеты «Благовест» предварил другой юбилей, более личный. 1 августа, в день Преподобного Серафима Саровского, редактору «Благовеста» Антону Евгеньевичу Жоголеву исполнилось
45 лет. Сердечно поздравляем Антона Евгеньевича с этой датой и желаем доброго здоровья, новых  замечательных статей и книг, творческих озарений, духовной мудрости!

Коллектив редакции.

Записки редактора.

Предъюбилейное

Как начался «Благовест»? Я иногда сам спрашиваю себя об этом и не могу ответить. Честно ответить. Есть объяснения для других (их немало) - но для себя самого нет ни одного. Слишком мелки, слишком обыденны в чем-то все эти посылы по сравнению с результатом - газетой, уже почти двадцать лет удерживающей внимание и сердца тысяч Православных людей по всей России… Но вот в канун двадцатилетия «Благовеста» я все-таки постараюсь на это ответить.
Так как-то же он все-таки начался? Ведь было не только обыденное, было и яркое, незабываемое.
Тогда ли начался он, когда Епископ Евсевий (ныне Митрополит) в своем в ту пору еще маленьком кабинете на Садовой улице буквально накрыл меня, растерянного, своей огромной (мне так показалось!) рукой, - это он преподал мне свое Архипастырское благословение!
Тогда ли, когда в самый трудный момент во сне увидел Лик Божией Матери, услышал короткие три слова: «делай газету дальше» (тогда наполовину не распроданный тираж первого номера, изданного в гигантском количестве, лежал в типографии, и даже некуда было его отвезти - не было ни склада, ни какого-то помещения…) И я стал делать газету дальше…
Наверное, начался «Благовест» и тогда тоже, когда молодой в ту пору, тридцатилетний самарский «олигарх» Сергей Федоров, только начавший медиабизнес, в разговоре словно бы протянул мне две сжатых в кулаки ладони, предложил: выбирай, «пусто» - «густо». В одном кулаке был запрятан литературно-художественный журнал (предел моих мечтаний в пору юности!), в другом - еще неизведанное, нераспаханное поле церковной журналистики, Православная газета… И я не задумываясь выбрал для себя второе…
Но почему-то мне кажется иногда, что «Благовест» по-настоящему начался в день моей первой получки - да-да, первой получки! И вот как это было.
Руководство медиафирмы, которой командовал Федоров и в которую в ту пору входил наш только-только начавшийся «Благовест», самое первое время располагалось в бывшем «Хрущевском доме», на Первой просеке. Говорят, когда-то эту дачу - не дачу, резиденцию - не резиденцию построили за несколько дней для собравшегося навестить Куйбышев генерального секретаря Никиты Сергеевича Хрущева. Но расстроенный скандалом в Куйбышеве («Никита, хлеба давай!» - скандировали на площади горожане), он в этой резиденции ночевать не остался. Уехал восвояси. А вот название все равно закрепилось. Там мне довелось бывать всего три или четыре раза - сидели там только руководители, да и Федоров вскоре подыскал себе более скромное место. Но всякий раз, когда я там бывал, проходил мимо огромного, каких-то почти «драконовских» размеров сторожевого  пса - делалось не по себе: слишком тут было много атрибутов стремительно уносящейся в прошлое советской эпохи. Даже близость Волги не утешала. И вестники новой жизни: бизнесмены, газетчики - смотрелись тут неорганично, странно. Было как-то тревожно мне, когда оказывался «на просеке». Но первую благовестовскую зарплату мне должны были выдать именно там. Причем на всю редакцию (впрочем, тогда насчитывавшую двух-трех сотрудников), а я уже должен был распределить деньги между остальными.
На дворе стоял июль 1991 года. Через три недели произойдет исторический «августовский путч», и вскоре СССР прекратит свое существование. Но пока еще декорации были прежними. И «Хрущевский дом»  не без интереса наблюдал мой начинавшийся маршрут…
Путь мой лежал к парнишке-кассиру, а может, бухгалтеру Вите. Он мне сразу показался немного странным - уж больно с пристальным интересом он вглядывался в меня при редких встречах «на просеке». Ведь что там ни говори, а в ту пору быть не то что редактором церковной газеты, но даже и просто Православным человеком (если ты не бабушка в сером платочке) было для многих внове. Я пришел к нему, покрутил в руках ведомость, где надо расписался в получении нужной суммы. И стал ждать, пока он, кассир, выдаст мне деньги. Виктор стал деньги странно тасовать - складывать, считать, как-то уж очень подчеркнуто пересчитывать, и мне показалось, что денег что-то слишком много в пачке (но тогда мне, не избалованному жизнью, привыкшему к скудному журналистскому пайку, любые суммы «больше трех» казались существенными). Он выдал мне непривычно большую пачку купюр, еще проговорил, как-то странно вглядываясь в меня: «Всё ровно».
Я смёл деньги в портфель, не пересчитывая, и отправился к своим знакомым-художникам, обсуждать макет следующего номера газеты. Они жили неподалеку. Пересчитывать деньги в парке я, конечно, не стал. Автомобиля тогда не было и не предвиделось. До дома было далеко. Но что-то смутило меня, что-то встревожило. Что? Я и сам не знал. Но предположить, что кассир может дать мне не меньше, а, наоборот, больше денег - я и в страшном сне не мог. Такого ведь просто не бывает. С обычными редакциями. Но я начал газету все-таки необычную. И потому попросил у художника пять минут, закрылся у него на кухне и пересчитал-таки деньги - их было почти в два раза больше, чем значилось в ведомости. Почти в два раза! Довольно большая неучтенная сумма оказалась у меня на руках. Что с ней делать? Первая мысль обожгла: вот удача! Заплачу корректору, машинистке. Можно будет выплатить и первые гонорары. Но вторая мысль была совсем другой. Надо вернуться и отдать эти не мои, нечестные, присвоенные или даже подмётные деньги. Меня испытывают - это ясно. Искушают. Но кто? КГБ? Почему бы и нет - ведь церковная газета в атеистическом СССР вещь, что там ни говори, запредельная… Но не факт, что они, не факт. Бухгалтер Витя? Сам от себя? Зачем я ему сдался? Или просто ошибка? А может, не те, не другие, а… третьи? Может, лукавый смотрит сейчас на меня и решает - гожусь ли я в дело? И через пять минут, когда я засуну деньги себе в карман, хвастливо скажет про меня: «такой-то еще не родился, а если и родился, то в бой не сгодился» - как говорил Змей-Горыныч в любимой сказке детства про Ивана, Коровьего сына. Позвонил другу. Он сказал: ты же не себе, ты на дело берешь. На дело! Аргумент. Но нет, никакой это не аргумент. Все, надо ехать, я не мелкий жулик, а журналист. Православный журналист - это учтите. Но как их отдать обратно? Как? Прийти и сказать - вот вам, нате. Да, вот так прямо и сказать. Пройти мимо сторожевого пса. Мимо охраны. В этот самый «Хрущевский дом». К Вите. И выложить все лишние деньги. «Нам чужого не надо». Может, он сейчас волосы рвет на себе? Ведь что там ни говори - недостача. Но почему он так странно сказал: «Всё ровно». Что он хотел мне этим сообщить?
Если вот так вот вы проверяете меня (кто «вы» - я и сам не знал и до сих пор не знаю!) - то вот вам, знайте. Я у Бога служу. И у Его Пречистой Матери. А от вас мне не надо таких вот «подарков»… Расстроенный, поехал «на просеку». Вот так первая получка! Как-то еще меня там встретят? Пес-«дракон» не шевельнул и ухом. Охраннику я успел примелькаться. Не спросил даже и документ. А вот и дом, вот и Витя. Ага… Ты меняешься в лице. Ты не хочешь ничего слушать. Но вот они, деньги, твои - не мои. «Я лишнего не давал», - растерянно бормочет он, пытается отодвинуть от себя со стола сумму. Нет, это уже говорю я. Ты сверь с ведомостью. Откуда у меня могут взяться такие деньги? Откуда? Ну, то-то же. Нам чужого не надо. Возьми и больше не ошибайся. Хотя это вряд ли была ошибка…
Выхожу на улицу, пес растянулся в добродушной «драконьей» улыбке. Небо над Волгой рассеялось от облаков, ударило солнышко. Середина июля! Благодатнейшая пора… Можно спуститься вниз и прямо здесь искупнуться. Я выдержал это самое первое испытание. Сдал вступительный экзамен. Впереди - долгая и счастливая жизнь. И уже начавшаяся газета! Больше я ни разу не видел ни Витю, ни дома «на просеке». Больше кассиры не ошибались со мной никогда. Но газета осталась, пережив еще множество больших и малых коллизий. Осталось и ощущение праздника, который всегда с тобой.


Сын полка

В 1986 году мой студенческий друг Михаил Сизов снимал комнату в Питере возле Московского вокзала. Чуть ли не во дворе его дома стоял (да и сейчас, конечно, стоит) небольших размеров памятник Пушкину и рядом сквер с двумя или тремя скамейками. Я любил бывать у Михаила. Любил выбраться хотя бы на день из общежитского улья и передохнуть в относительной тишине. У Михаила в комнатке было две кровати и небольшой стол. А что еще надо нашему брату, студенту! Оба мы собирались стать писателями (не понимая еще тогда, что писателями нельзя «стать», до этого можно только вырасти), так что темам для разговоров - обычно окололитературных - не было конца. Иногда по ночам мы с ним срывались на Московский вокзал попить кофе и чего-то перекусить - но больше для того, чтобы чувствовать «вечное движение» жизни, броуновское движение встреч-расставаний (писателей тянет на вокзал, как мух на помойку - это, кажется, еще гениальный драматург Вампилов сказал). Однажды весной наше чаепитие, перешедшее в спор, настолько затянулось, что было решено снова остаться мне там ночевать. Утром нам обоим надо было куда-то спешить, так что почти и не спали мы, так, смежили глаза на пару часов. Утром на коммунальной кухоньке пили мы чай и вяло уже, без прежнего жара, перебирали каждый свои вчерашние аргументы в «литературном споре». Начинался новый день, с его новыми заботами, проблемами, встречами. Спорить хорошо по вечерам, когда больше делать нечего (писателями мы еще тогда не стали, но почему-то торопливо считали, что слова наши уже суть наши дела…)
Не помню, о чем конкретно шел разговор за утренним чаем. Но хорошо помню, на чем этот разговор оборвался.
- А ты знаешь, ведь Валентин Катаев до сих пор жив! - ни к селу, ни к городу вдруг выпалил я. - Уже под девяносто, а все скрипит, что-то там пишет, вспоминает… давно уж пора ему помирать.
Михаил (к чести своей), кажется, ничего мне не ответил. И я эту тему не стал развивать. Какое мне дело до престарелого полуклассика? Автора книг «Белеет парус одинокий», «Сын полка» - где конъюнктурность, приспособленчество причудливо соседствовали с талантом и даже литературным блеском, а также интересных (первых постмодернистских на советской почве, как бы сейчас сказали) книг воспоминаний «Алмазный мой венец» и «Трава забвения» - довольно неожиданно рисующих непростую, но все равно яркую жизнь самой первой «советской» богемы… Какое мне было дело до него тогда? И почему вырвались эти страшные в своем безумном дерзновении слова? Гнилые слова, за которые мне еще предстоит, быть может, ответить…
Мы разошлись по своим делам, естественно, не придав никакого значения моему утреннему «ляпу». Но тень на душе, какая-то «клякса» на всем этом питерском утре - осталась. И когда проходили мы мимо памятника Пушкину, мне показалось (нет, конечно, - почудилось!),  что русский гений глядит на меня с укоризной…
А вечером в общежитии кто-то из знакомых сообщил мне, что утром этого дня, 12 апреля,  (только что по радио передали) умер писатель Валентин Катаев. Ему было 89 лет. Ученик Бунина, собеседник Маяковского, товарищ Багрицкого, приятель Есенина, друг Олеши - отошел в мир иной…
И тут-то мне вспомнились мои гнилые слова. Зачем они вырвались, кто мной двигал? Что за «пророческий дар» такой, от которого и самому тошно, да и другим пользы нет? Было чувство какой-то едва ли не вины перед незнакомым мне лично Катаевым. В тот момент, когда душа его прощалась с землей, отрывалась от старческого тела; когда в его московском писательском особняке возле его постели собрались все те, кого он любил и ненавидел, о ком писал - Сын Полка, лейтенант Шмидт, Командор-Маяковский, Птицелов-Багрицкий, Щелкунчик-Олеша (под этими псевдонимами он «зашифровывал» своих персонажей) - некий горделивый литературный юнец на питерской коммунальной кухне помянул его «злым нетихим словом». Эх!..
Не собираюсь себя оправдывать - но это мое высказывание было, к сожалению, довольно обычным в тогдашнем питерском контексте. Всего несколько лет назад случился громкий скандал с ленинградским журналом «Аврора», где к юбилею престарелого Брежнева как раз на 85-й странице издания был опубликован рассказ «Ты еще жив, старик?» - в котором местные «оппозиционеры» со злорадством увидели намек на «зажившегося» Леонида Ильича… Не знают и до сих пор, случайным ли был этот «аврорский» ляп, хотя и полетел тогда с должности главный редактор журнала, или чья-то расчетливая провокация - да это ни сейчас, ни тогда не было особенно важным. Важно было, что генерального секретаря (какого уж ни есть, но был он из них не самым лютым) - под общее рукоплескание попрекали его возрастом, фактически желали человеку скорейшей смерти… Помню, я рассказал эту историю с журналом моему деду Коле, ровеснику Брежнева, и он - от души ненавидевший коммунистов, знакомый с колчаковским армейским строем и даже участвовавший в сражении с красными под Лебяжьим - как-то вдруг затуманился лицом. Я понял, что повел себя неделикатно. Над возрастом не смеются… Но тогда все оправдывалось «настроением минуты». А вот уже сейчас, спустя десятилетия, мне видится в этом случае другое - как далеки мы были от Христовых заповедей, если публично были готовы попрекать людей их возрастом, «смеяться их сединам»…
Тогда я не был даже крещен. О церковной жизни имел весьма расплывчатое представление (недавно мне приснился сон, что я снова студент того же самого питерского журфака - но уже другой студент, верующий, Православный. И дни свои провожу не в тусовках и литературных спорах, а в Александро-Невской Лавре на службах - и какими бы яркими, незабываемыми, полными были бы тогда для меня эти же самые студенческие годы!). О том, что «за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12, 36) - я и не помышлял тогда. Но вот прошли годы. Да что там годы, целые «эпохи» моего развития. И я вдруг вспомнил этот давний случай с Катаевым - дай ему, Боже, Твое Царствие!
Думаю, это «бес  пророческий» вылез тогда в питерской коммуналке. Быть может, тот самый бес, которому не давал ходу Апостол Павел, запретив предсказывать будущее, которое всецело в руках Божиих…
Но попущение Божие было еще и в другом. Где-то там вдалеке, совсем вдалеке - уже маячило на горизонте неведомое для Михаила и для меня  (но не для Бога!) служение наше в церковной журналистике (Михаил уже двадцать лет заместитель редактора газеты «Вера»!). Там-то уже спрос с нас будет совсем другой. И уже не на кухне, а перед тысячами людей придется нам отвечать за свои слова. Вот чтобы был мне памятен навсегда этот страшный урок, попустил Бог мне это недоброе «пророчество». Это сотрясение воздуха, которое производит словесный «взрыв». И это сотрясение может многих контузить… И в первую очередь нас самих.
Теперь даже в шутку не произношу ничего такого. Запрещаю жене говорить даже в шутку: «устала до нет спасенья» или «убей, не знаю» - дочери - произносить слово «головоломка», себе - даже в мыслях кому-то чего-то недоброго пожелать… Даже врагам вымаливаю прощение (стараюсь вымаливать! Уж не знаю, насколько искренне получается…). Конечно, на каждой исповеди в перечне грехов по-прежнему большинство составляют «слова» (это беда журналистской профессии). Но теперь хотя бы знаю, что слово - понятие очень серьезное. Такое серьезное, что лучше бы и вовсе всю жизнь молчать. Но раз уж дал Бог этот дар, вручил стило (говоря высокопарно), нужно трепетно и благоговейно им выводить слова. Чтобы потом было чем оправдаться.
…Я вот о чем думаю теперь. Хорошо, что в «литературном дворе» нашей юности все-таки стоял  пусть небольшой памятник Пушкину. Чтобы почаще вглядывались мы в его бронзовый профиль. И поменьше болтали зря - стихами и прозой. 

Рис. Г. Дудичева

Антон Жоголев
13.08.2010

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности








Гробница Лазаря Четверодневного на Кипре (Ларнака).
Записки редактора.

На Кипре

Как только сели в Ларнаке (где аэропорт) в туристический автобус, сразу узнали - «это земля Афродиты». Экскурсовод, пока мы с часа полтора ехали до Пафоса, раз десять успела сказать о том, что вот где-то здесь (и даже точное место обозначено!) вышла из пены морской мифическая богиня Афродита… Туда, кстати, водят и экскурсии. Потом другой экскурсовод, вполне бородатый, сообщил заговорщическим тоном о том, что вот здесь, возможно, и «ступала божественная ножка».
Что за бред!.. Как же они относятся к нашим доверчивым туристам?!
И кто «поверит» в Афродиту, никогда на самом деле не существовавшую…
А вот люди слушают, разинув рты… Потом дома расскажут, что видели место, то самое, «где Афродита» и т.д.
Но ни один экскурсовод что-то не произнес нам ни слова о том, что здесь действительно ступала Честнейшая Херувим и Славнейшая без сравнения Серафим…
Что Кипр - в первую очередь остров Богородицы! Вот отчего так светла его история. Так много на нем святынь, и сам остров зовут Островом Святых…
Его посетила Та, Которой поклоняются Ангелы, - Матерь Бога нашего… Приехала сюда в гости к первому Епископу Кипра - Лазарю Четверодневному, воскрешенному Самим Господом Иисусом Христом…
Место сошествия Ее на кипрский берег до сих пор не обозначено в туристических маршрутах этого дивного острова. Но зато событие это было РЕАЛЬНО.
…А экскурсовод все продолжала толочь воду в ступе про Афродиту…
Ох уж эта пена морская…

Станция «Достоевского»

О том, что в столице открыли новую станцию метро «Достоевская» - трещали с неделю все СМИ. И резали слух именно этим склонением: «Достоевская». Словно не о великом писателе Федоре





Таким изобразили великого писателя Федора Михайловича  Достоевского в московском метро.
Михайловиче Достоевском идет речь, а о чем-то связанном с дефицитом продуктов. Был ведь в советские времена такой вот хамоватый сленг: «достоевщина» - когда речь шла не об особенностях романной полифонии писателя, а всего лишь о банальном дефиците, о желании «достать» что-либо по тем временам диковинное. Не повезло с фамилией нашему русскому гению! И хотя с тех пор много воды утекло, а в магазинах полное и вожделенное изобилие, по-прежнему дикторы и журналисты со смаком уродуют русский язык. Вольно или невольно издеваются над великим писателем, именуя станцию метро в его честь в женском роде: «Достоевская»!
«Пушкинская», да, допустимо. «Лермонтовская» и «Тургеневская», пусть так. Но «Достоевская» - это надо быть не только нерусским человеком, но и литературу нашу, славу русскую, не любить.
Уверен, те, кто давал название станции в честь великого писателя, помышляли только о хорошем. Но - «хотели как лучше, а получилось как всегда». Да и Раскольников,  заносящий топор над старухой, - не самое лучшее изображение для подземки… И сам портрет Федора Михайловича как-то уж очень… того… подкачал. Но придираться не буду. Тем более, в эту станцию метро я еще не спускался и неизвестно, скоро ли там окажусь.
Все равно ведь не «Войковская» (в честь цареубийцы), не «Кропоткинская» (князь-анархист, предшественник большевиков), не Бауманская (большевик-«мученик», чье имя омрачает Елоховскую площадь столицы, где стоит великий собор, в котором, между прочим, крестили Пушкина). Но зачем «Достоевская»? Почему нельзя сказать иначе: станция «Достоевского». И проще, и понятнее. И, главное, имеет отношение к великому русскому писателю. Нет, заладили на все голоса, как сороки: «Достоевская, Достоевская…» Словно бы в честь его супруги, Анны Григорьевны Сниткиной-Достоевской, назвали эту станцию. А что, человек она замечательный. Всем бы писателям  таких жен! В музее Ф.М. в Питере показывают мягкие тапочки, которые обязывала жена писателя надевать всех гостей и домочадцев, когда за стеной писал свои безсмертные романы ее гениальный муж. Чтобы не шумели, не топали. Не отвлекали от писательского священнодействия…
Кстати уж, о Достоевском.
Я учился в Питере, этом огромном «памятнике» гениальному романисту. В питерский «миф» кто только не вложился! Началось, кажется, с Пушкина. Потом Гоголь с его «Нев-ским проспектом». А Достоевский закончил дело, создал особый, к реальности уже вовсе не относящийся Петербург. Так и говорили тогда: «Петербург Достоевского». Один мой друг-студент, в подражание Раскольникову, носил под осенней куртешкой топор на  петлице. Говорил с деланной «сумасшедшинкой», что когда возле сердца - сталь, то и мир видишь иначе, и людей воспринимаешь острее… Тогда ему это сошло с рук. Сейчас бы выловили как террориста. И правильно бы сделали.
Но вот однажды… Это было вечером. Мы сидели в общежитии, не знали, чем бы заняться. И вот приходит один наш сокурсник, глаза у него горят, говорит: «Я знаю, где живет (именно так, живет!) старуха-процентщица - только что друзья показали. Хотите, пойдем, и вам покажу». Такое неслыханное насилие литературы над жизнью показалось мне забавным. Поехали. Забрались в самые глухие трущобы неподалеку от Никольского собора. Помню, рядом был Крюков канал. Двор-колодец, где ни травинки и небо так высоко маячит квадратным безцветным пятном между серых стен. Надо было подняться на четвертый этаж (так в романе). Обшарпанная вонючая лестница. Какие-то надписи на стене. Запустение и мрак. Мы как будто вошли в роман Достоевского. Вошли в него, как в мрачноватый лабиринт, из которого непросто выбраться. Друг наш решил сыграть Раскольникова. Постучали. За дверью зашаркало. Потом дверь со скрипом слегка приотворилась. В дверной щели мы увидели её, Алену Ивановну. Старушонку процентщицу… Сморщенную, неприятную. Кажется, с бородавкой на щеке.
- Я студент Родион Романович… Заклад вам принес. Вот эту серебряную папиросочницу… - сбивающимся голосом произнес наш студент.
Старуха хмыкнула. И прежде чем захлопнуть дверь, с усмешкой сказала:
- Вы сегодня четвертые… В милицию позвоню…
Мы бросились бежать вниз по лестнице. Ощущение достоверности было феноменальным.
А внизу, между вторым и третьим, маляры, как в романе, казалось, рассуждали о чем-то «возвышенном».
- Я, говорит ему студентка, для вас на все готова, ну то есть просто-таки на все… - басил молоденький маляр Митька.
Выскочили на улицу.
Наш студент был доволен. С ролью справился. А ведь и правда был он немного на Раскольникова похож. Такой же сутулый и ободранный. Несколько голодноватый. Может, и у него под пальто топор? В глазах светился вечный вопрос: «Кто я? Тварь дрожащая или право имею?»
Сейчас он работает в пресс-службе крупной финансовой корпорации. То есть «тварью дрожащей» его никак не назовешь. 
Мы расхохотались и довольные приключением пошли в общагу. Кому-то еще рассказали про Раскольникова и старуху. И кто-то туда пошел уже по нашим следам…
В чем тайна Достоевского? Почему весь мир бьет током от его «пятикнижия» (да-да, среди любителей Достоевского гуляет такой вот кощунственный оборот речи - ведь больших романов у него действительно пять)? Почему мой друг Михаил Сизов (сейчас он зам. редактора газеты «Вера») на первой линии Васильевского острова отвел меня в сторону с мостовой и с видом заговорщика, с придыханием прошептал:
- Я понял... Можно писать лучше, чем Достоевский…
Когда это было? Тридцать лет назад? Или и вовсе в другой какой-нибудь жизни?






Так проиллюстрировали роман Достоевского «Преступление и наказание» в московском метро.
А ответ прост. И он содержится во все том же, самом «петербургском» романе Достоевского. «Воздуху вам нужно, воздуху!» - советует Раскольникову его таинственный alter ego, пошловато-трагический Свидригайлов. А воздух всем нужен, не только ему. Не отравленный, чистый. Тот воздух, которого нас всех лишили тогда на долгие десятилетия. Хотелось Православного чистого воздуха, а его вокруг нас тогда почти не осталось. Храмы были «под прицелом», духовные книги - под замком. Традиции прерваны, с прошлым не оставалось никакой связи. И только Достоевского по какой-то прихоти (а точнее - по воле Божией) не изъяли из библиотек. Не отправили в спецхраны. А ведь хотели! «Жаль, Достоевский умер, а то бы расстреляли!» - в стиле как раз героев Достоевского вещал про него большевик Бухарин.
Слишком известен был на весь мир этот писатель, чтобы и на него устроить гонение. Слишком громким было его имя. И вот через него, через призму его фантазии, мы и приобщались тогда к Православной традиции. Узнавали из его романов такие слова, которые не звучали на уроках марксизма-ленинизма… Он стал «Отцом Церкви» безбожных десятилетий, быть может, вполне невольно для самого себя. Был вынужден им стать. Хотя к такой высокой роли себя, конечно же, не готовил.
И этого ему никогда не простят смердяковы всех времен, которые сейчас со смаком твердят на все лады:
- …станция «Достоевская»!

О святости

Скажите на милость, в каком сане были все эти великие святые древности - Георгий Победоносец, Исцелитель Пантелеимон, Мученик Трифон, Святой Вит? По-современному  говоря, они были мирянами. Просто тогда мирянин и Христианин были слиты до неразличимости, и оттенок более «низкого качества», по сравнению с Преподобным или Святителем, в ту пору отсутствовал. Христианин, и все тут. А Христианин может быть воином, как Георгий Победоносец, врачом, как Пантелеимон, отроком, юношей, да всем кем угодно…
Сейчас богословы пришли к выводу, что в Первохристианской Церкви дары Духа были столь обильны, что деление на клир и мирян во многом теряло свою актуальность. Тогда в Церкви было время «просто Христиан», а если точнее, это было время святых. Обычные Христиане давали Небу большую часть святых. Причем святые канонизированные, прославленные - лишь малая часть, лишь гребень той огромной волны, которая несется с земли на Небо! О них-то Апостол Павел писал коринфянам: «Приветствуют вас все святые» (2 Кор. 13, 12).
Потом очень надолго пришло время Преподобных. Монахи тогда поставляли святых. Заселяли пустыни, основывали монастыри, поучали князей… Были поистине «светом мирянам».
Было в Русской Церкви недолгое сравнительно время воинов, когда святыми становились князья. Это когда Русь еще только собиралась, отстаивала себя от набегов со всех сторон. Когда хрупкому еще зданию Русской Церкви требовалась стальная броня и защита. И Церковь прославила десятки князей, начиная с первых русских святых Бориса и Глеба. Потом и у нас начался период монашества, расцвет его. Это не значит, что в то время не было каких-то иных типов святости. Были юродивые, были и мученики - но главное все-таки преподобные… Именно они по большей части сохраняли в себе «соль» Христианства.
Появление Иоанна Кронштадт-ского, на мой взгляд, стало началом какого-то иного периода в явлении святости. Периода духовного водительства мирских священников. А все эти такие странные святые из мирян - Павел Таганрогский, Феодор Томский, Василий Павлово-Посадский словно напомнили нам о Древней Церкви, когда святости достигали «просто-Христиане», не отмеченные высоким иерархическим положением в Церкви.
Период мученичества для нашей Церкви закончился где-то к сороковым годам прошлого века. И на несколько десятилетий святость отошла к юродивым и блаженным. В основном  - к женщинам. Блаженная Матрона Московская - самый яркий пример, самый известный. А сколько других примеров! В Рязанской области, например, в довоенные и первые послевоенные годы чуть ли не в каждом селе были юродивые и блаженные. Чуть ли не в каждом! Одну из них - Блаженную Любовь Рязанскую - тоже причислили к лику святых. А скольких не причислили?!
Мне довелось общаться с блаженной схимонахиней Марией (Матукасовой), которая, как мне видится, стала едва ли не завершением этой вот линии святости. И я примерно представляю, что это был за тип личности, что это был за тип святости. Тогда «официальная» Церковь была в руинах и место Архимандритов и Настоятелей пришлось на время занять юродствующим мирянкам. К ним-то властям было подобраться сложнее. Они и несли людям слово о вере. А то и открывали Божью волю.
Что сейчас?
Монашество все еще в кризисе. Не только количественном (хотя и это есть - во многих некогда крупных монастырях храмов больше, чем насельников). Остывание Любви при внешнем сохранении всей этой откристаллизовавшейся столетиями и Любовью продиктованной формы - дает большие возможности для энтропии и симуляции. Ну и для карьерного роста в Церковных структурах. Есть и всегда будут исключения, и их немало, но не исключения делают погоду. Не случайно значительная часть монашествующих, и может быть, не всегда худшая часть, предпочитает жизнь в миру, а не за монастырской оградой. Хотя и современное монашество приносит уже свои святые плоды - из зримых нам стоит вспомнить о закланных мечом изувера оптинцах иеромонахе Василии, иноках Ферапонте и Трофиме. А сколько тихих подвижников спасается по нашим монастырям! И освящают мир своей молитвой…
Мученичество тоже, кажется, не для нас. Слишком слабы и ненадежны в массе своей сегодняшние «телевизионные» христиане для этого самого оголенного вида святости (заметим, что в Киево-Печерской Лавре лучше всего сохранили свое нетление именно мощи мучеников, хотя и исключений немало). Это не значит, что нет святых. Они всегда были и всегда будут в Церкви. Только господствующим типом подвижника на многие годы, я полагаю, станет мирской священник, такой, какими были прославленный Церковью старец-священник Алексий Мечев и не прославленный тихий церковный труженик (однако в молитве своей в прямом смысле слова поднимавшийся над землей!) самарский протоиерей Иоанн Букоткин († 2000 г.).
Сейчас будет вновь развиваться прерванная революцией та линия святости, которую начал Иоанн Кронштадтский. И в этом непреходящее величие его дела. Его служения, его подвига! Конечно, «править» Церковью должны Святители, представители черного духовенства. Но гребень волны, по всей видимости, перейдет белому духовенству как наиболее активному и массовому сегодня, востребованному, еще не полностью задействовавшему свой духовный потенциал (один только пример: в Русской Церкви почти нет святых из белого духовенства! Исключение - мученики 20-40-х годов прошлого века. Но их прославление шло все-таки по линии мученичества, затронувшего и значительную часть духовенства). Ну и миряне тоже должны вернуть себе черты «просто Христиан». Именно мирская жизнь сегодня находится на «острие огня». Тут вершится сегодня судьба Церкви.
…Всем нам нужны монастыри, эти тихие гавани, духовные «госпитали» для израненных душами бойцов. Но наиболее острая борьба за Христианство будет вестись не там. А в сутолоке и суете нашей вполне будничной мирской жизни (записал 22 мая, сразу после Литургии в Никольском храме Свияжского мужского монастыря Казанской епархии).

Звук тишины

Этим летом, еще до жары, я снова пошел от своего дома в деревне к реке Самарке. Маршрут давно нахоженный, мной любимый. Сначала идешь мимо Кривого озера. Потом по дороге через поля. Потом идешь между полем и лесом. Наконец заворачиваешь вместе с тропинкой и оказываешься на совсем уже безлюдном месте возле реки.
Весь прошлый год я до Самарки не доходил, мешала лисица. Еще в самом начале того лета я однажды пошел к реке. Был вечер, я как-то задумался, и когда взглянул вперед, увидел метрах в десяти от себя большую и рыжую, то есть классическую лисицу с пушистым хвостом. Она чего-то нюхала в поле, чувствовала себя в безопасности и меня не замечала. Я уже не первый раз встречаю в наших местах лисиц. Но чтобы так близко… Хлопнул в ладоши и крикнул ей: «Эй!» Она сразу заметалась по полю, причем металась «дуплетом» (вот хитрая!), чтобы охотник до нее не достал выстрелом. Потом скрылась в соседнем лесочке. Когда я дошел до Самарки, с высокого откоса стал любоваться изгибом вечерней реки. Но лиса никуда не делась, стала нарочито стучать сучьями, всячески обозначать свое присутствие. Видно, здесь рядом у нее были лисята и ей было нужно меня во что бы то ни стало отсюда прогнать. Мне сделалось не по себе от такого соседства, и я ушел побыстрее, и еще долго слышал по дороге, как лиса гремит сучьями и движется буреломом параллельно со мной. И более не ходил к реке все лето. А в этом году стал ходить снова - лиса вроде бы подыскала себе какое-то другое место.
И вот опять эти дивные места. Шел я на этот раз с Иисусовой молитвой. И так углубился в ее безконечные слова, что даже не сразу понял, что рядом со мной что-то особенное происходит. Я вдруг услышал молчание. Ведь у молчания тоже, оказывается, есть голос - и ты его обязательно услышишь, если настроен на одну с ним волну.
Как это случилось? Тот же ветер несильный играет кудрями вековых дубов. То же поле, тот же лесок. И вдруг я понял, что все здесь живет, все устремлено к Богу и в молчании предстоит Ему. Ответом на мою молитву был звук тишины. Ее мощь и сила. (Потом я снова оказывался здесь, но подобного чувства не возникало.) Молчание в этот раз было такое громкое, такое могущественное, даже грозное, что рядом с ним суетными и пустыми казались мне все на свете слова. Кроме слов Иисусовой молитвы.
Что я пережил тогда? Подслушал молитву ветра, молитву дубов и еще не сжатого поля? Вошел в эту молитву без слов, пусть и не надолго. Молчание может давать ответ, может звучать громче слов. Оно словно шапкой-ушанкой накрыло меня на минуту-другую. И с непривычки мне как будто ватой заложило уши от этой звенящей тишины.
Вспомнилось: «Молчание - тайна будущего века, а слова суть орудия века сего» (преподобный Исаак Сирин).
Но надо было идти назад. Как только вышел за поворот дороги, вдруг словно бы отлегло. Словно вату снял я с ушей. Молчание растворилось во множестве едва слышных звуков.


И вспомнилось мне другое «молчание» - от века сего. Рядом с молчанием дубов, молчанием низкого неба многое из того, что когда-то казалось мне подлинным, вдруг оказалось искусственным.
В августе 1998 года (как раз перед дефолтом) я побывал в Оптиной пустыни, где в ту пору жила блаженная Мария Самарская. К ней-то я и приехал тогда. Матушка Мария жила в доме возле самых врат  Оптиной пустыни вместе с келейницей, монахиней Евгенией (Мавринской). Помогал им в хозяйстве послушник Саша («Милый», как его звала блаженная Мария Ивановна). А еще во время моего приезда гостила у них «блажащая» Л., молчальница. О ней и хочу рассказать.
О Л. из Дивеево я уже слышал от своей сотрудницы, Ольги Ларькиной. Там-то, в Дивеевской обители, она увидела Л., о которой уже шла слава как уже не об обычной верующей. И Л. на ее вопрос ответила с глубокомысленным вздохом: «Пиши о Божественной любви». На себе Л. тогда носила маленькую плюшевую детскую игрушку-«свинюшку» и всем по поводу и без повода говорила о том, что она «и есть эта самая хрюша». Но говорила это с такой милой улыбкой, что ей как-то не верилось. О Л. тогда вдруг многие стали говорить. Вообще женщина она была необычная. С ярким и красивым лицом, стройная, совсем не старая, я думаю, не было ей тогда и сорока пяти. Из двоих ее сыновей один уже подвизался в каком-то монастыре. А она… блажила…
Потом начала молчать. Считалось, что Л. на молчальничество благословила блаженная Мария Ивановна, но монахиня Евгения как-то обмолвилась, что Л. далеко не с первого раза «выпросила» у нее такое благословение… Вот в этой-то стадии молчальничества я застал ее в Оптиной. Мария Ивановна относилась к Л. без настороженности, как к человеку по духу ей не чужому. Но и особенных исключений для нее не делала. Монахиня Евгения была к ней гостеприимна, а Саша-Милый ее совсем никак не воспринимал. Однажды только походя сказал мне о ней: «Ряженая…». Я его тогда не понял. То был для меня период, когда еще хотелось в духовной жизни какой-то экзотики. Каких-то необычных пророчеств, жестов. Каких-то таинственных встреч… Через это каждому, наверное, надо пройти. Но Саша с его реальным послушанием в обители, с его трудническим опытом был уже слишком далек от этого. И все острое, все резкое вызывало у него безотчетное неприятие. Монастырь воспитывает духовный вкус, без которого рискованно продвигаться дальше в церковной жизни.
А Л. «молчала». При этом живое ее и подвижное лицо могло выражать целую гамму чувств и эмоций. Я ночевал в паломнической гостинице, но весь день до вечера проводил в доме у  Марии Самарской. Часто «общался» там с Л. Хотя… что за общение с молчальницей?
Нравилось ей выйти во двор, картинно обнять березу и читать, долго читать Псалтирь Божией Матери. («В голос читает, это неправильно», - сказала на это однажды монахиня Евгения.) Иногда она с нами пила чай. При этом живо участвовала в нашей беседе. Мастерски комментировала каждое слово. Грациозно подмигивала. Делала различные жесты руками, как-то мимикой отзывалась быстро на каждое наше слово. «Ба, да она… болтушка!» - однажды заметил я, когда Л. уж что-то очень и очень весело «заговорилась»…
Меня она тогда не воспринимала всерьез, ну мало ли молодых людей приезжает в гости к великой старице. Меня не смущалась, особо внимания не обращала и предпочитала красноречиво «молчать».
Потом я уехал. Потом узнал от монахини Евгении, что в Оптиной с участием Л. произошел какой-то- небольшой скандал и ее «попросили» из обители.






Картина Михаила Нестерова «Молчание».
Мы с ней увиделись через год в Дивеево. И она уже заговорила со мной в голос. К тому времени она, видимо, поняла, что «Благовест» газета не совсем обычная. И ее редактор как раз тот человек, который может помочь разрастающейся славе  «начинающей блаженной»…
После какого-то суетного разговора она попросила  меня помолиться о ее детях. Голос зазвучал искренно, с теплотой. И я потом несколько месяцев поминал о здравии тех, о ком она попросила молиться. Оказалось, она до сих пор «молчала» - но для меня почему-то сделала исключение. Заговорила.
Больше я не видел ее и ничего о ней не знаю. Мало ли «звездочек» загоралось ярко и быстро гасло в те годы…
Думаю, все у нее сейчас хорошо, и уже давно она не «блажит», не «молчит». А действительно работает Богу. И делает это уже всерьез и по-настоящему. Ибо задаток подлинного блаженства во Христе был в ней и тогда заметен.
…Да, молчание - тайна будущего века. Мы не можем вместить эту тайну всю, но хоть на мгновение. Хоть немного…
Один знакомый петербургский священник в разговоре признался, что уезжает из Петербурга на подворье за двести пятьдесят (!) километров от города - хотя бы на день-два в неделю.
- Чтобы там помолчать? - не без иронии спросил я.
- Чтобы меньше говорить, - ответил он.

Антон Жоголев
02.07.2010

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Записки редактора.

В церковной лавке

принимают новый товар: именные иконочки ламинированные. Начальник решил: женщины в храм ходят больше, покупают иконки охотнее, и потому берем иконочки женщин-святых по десять штук, а мужчин-святых - по пять.
- А как быть с Ангелами? - говорит продавец и при этом держит в руке иконочку Архангела Гавриила.
- Их - по восемь! - решительно ответил начальник.


- У вас есть диск с Иисусовой молитвой? - спросил продавца на Православной выставке мужчина из «продвинутых».
- Как… с Иисусовой молитвой? При чем здесь диск? Молитва должна в сердце звучать. Но если не в сердце, то хотя бы на устах. А не в ушах…
- Нет, надо использовать в исихазме и технические средства. Это всегда было. Раньше греки дышали себе в «пупок», а теперь надо просто купить кассету с Иисусовой молитвой. Включил ее, и делай свои дела. Потом опять включил. И она звучит себе. Звучит и звучит. Я уже пробовал. Очень помогает…


Хорошим спросом в церковных лавках пользуются аудиодиски с «шумом леса», «шумом моря» (или ручья), даже «криком кукушки». Появились записи «соловьиных трелей», щебетания птиц, шума тростника… То есть всего того, чего нам так не хватает в реальной жизни. Зато можно сымитировать шелест дождя или даже «тихое веяние» ветра… В этом - в имитации - мы просто-таки стали виртуозами. Люди устают от городского шума, от новых звуков, давно и плотно проникших в нашу жизнь (шум сирены милицейской мигалки, сигнализации на авто, вечные шумы псевдомелодий сотовых телефонов…) Этот шум проникает в нас и выдавливает внутреннюю тишину. Шумят (беззвучно) рекламные плакаты. Шумит телевизор, шумит соседка. Машины ревут. Тормоза визжат. Даже чайники и то разучились теперь делать беззвучными. А тут - вставил кассету и словно бы оказался где-то в деревне. Мычание коров, тихое блеяние овечек, журчание ручейка. Буколика, да и только. Закрыл глаза и представил…
Увы, ясно: к нормальной жизни для большинства из нас уже не будет возврата. Ну так хоть кассету с нормальной жизнью, с нормальными звуками включить…
Психологи ломают головы над тем, почему промышленные шумы и скрежеты вызывают неврозы, безсонницу у людей, а шум прибоя, например, или шелест дождя, напротив, успокаивают и умиротворяют. А ответ прост, и он на поверхности. Бог в «веянии тихого ветра» (3 Цар. 19, 12), а не в шухере взбесившейся сигнализации.

- Папа, а это его (настоятеля, игумена)… «квартирник»? - спрашивает девочка, показывая в храме на молодого иеродиакона.
- Почему квартирник? - удивляется отец. - Правильно: келейник.
- Но ведь настоятель не в келье, а в квартире живет…
…У нас уже целое поколение «квартирников» появилось.


Ловелас не для нас?

Много лет назад, в Курске, я оказался на премьере спектакля «Кабанчик» в местном драмтеатре. В небольшой роли курортного ухажера был задействован мой знакомый - начинающий актер. Потом он спросил меня о своей роли. Я похвалил из вежливости, но все же не удержался и сказал: сам ты по внешности такой лубочно-русский, а говоришь на сцене почему-то с южным акцентом… Актер смутился: а ведь и правда - зачем? Зачем ухажер-курортник не говорит в спектакле на чистом русском языке?
…Миграция нежелательна еще и потому, что постепенно стирает какие-то листики-краски на древе коренной национальности. Что такое народ? Этому давались и еще будут даваться множество определений. Но все равно не ухватить до конца какой-то последней сути. Еще сложнее с определением, что есть русский народ. И вообще, чем духовнее субстанция, тем труднее ее описать и определить. Но я сейчас не об этом.
Народ для меня имеет еще и такое определение: это общность людей, включающая в себя все возможные типы личностей. Что такое русский интеллигент, всем известно. Что такое новый русский - тоже. Но народ должен включать в себя не только эти, а и все возможные типы - от типа русского гения (или немецкого, английского - тут не важна конкретная национальность) и русского святого до типа русского военного, торговца и даже жулика, ухажера и прочая… Это все вместе и составляет народ... И чем более масштабен народ, тем большее разнообразие типов в нем встречается. В русском народе есть всё: от святого (Иоанн Кронштадтский) до гения (Георгий Свиридов) или политика (чем не пример - Владимир Путин?), а также солдата (тут масса примеров возможна, но я бы выделил Евгения Родионова, для образца). А есть еще ведь и «вор в законе» (Япончик-Иваньков, чью смерть не поэтому ли так оплакивали даже на федеральных телеканалах!), и хозяйственник, и артист, и шут… Кого только нет. Но вот приезжают мигранты. Русскому гению и святому они вряд ли сумеют помешать. Политику тоже. Но постепенно какие-то, пусть не главные краски все же исчезнут (хотя кто будет решать, какие листки-краски в народе главные, а какие - нет?). И русского сметливого торговца на рынке вытеснит и заменит торговец (может, и посметливее, уж не знаю) другой национальности. И внесет в торговлю какие-то свои специфически-национальные черты. А вор станет носить какое-нибудь грузинское имя… И торговля пойдет не по-нашему. И воровство приобретет черты, доселе на Руси незнакомые (например, ставшие известными в больших городах «барсеточники»: это чисто горское воровство - дерзкое и куражное). Вспомним М. Горького: «Вор должен у своего народа воровать!» Нет, я не за воровство. И лучше бы его не было вовсе. Но это уже не мне решать… То же случится еще с десятком-другим «знаковых» профессий и свойств (есть ведь профессии, накладывающие определенный отпечаток на характер, а если точнее - в них идут люди с определенным набором качеств, официант, например, или летчик-испытатель). И эта миграция из-за границы постепенно приведет к обеднению нашей национальной физиономии. Нельзя же весь народ превратить в сплошных инженеров, учителей или охранников! И на отношения с мигрантами подспудно влияет простое нежелание видеть психологически обедневшим свой народ. А не какая-то там «нелюбовь к приезжим». Вот и Святейший Патриарх Кирилл недавно сказал: решение жить среди чужого народа есть уже само по себе вызов этому народу!
Итак, лечить, учить, воевать, писать и строить, ухаживать и пировать мы должны у себя дома так, как это можем делать только мы, русские. Плохо ли или хорошо у нас это выходит, это уже другой вопрос. Вообще, вопрос этот - плохо или хорошо жить по-русски - на Руси стоять не должен. Это не обсуждаемо! Для того и живем мы на родной земле.


Тендер

Однажды дверь в кабинет открылась. Вошел мой в ту пору начальник по светской линии - тогда еще я работал в газетном холдинге - и какой-то незнакомый, но солидный господин. Начальник объяснил, что к нам пожаловал директор крупного не то московского, не то местного банка, и просит меня для него провести экскурсию по нашему редакционному кабинету. У нас, по правде сказать, есть на что посмотреть. Есть и иконы редкие, и другие святыни - ничего материально особенно ценного, конечно, но все равно интересно. Даже для светских людей. Я не мог отказать в этой любезности. И стал рассказывать незнакомцу, чье имя несколько лет назад было на слуху, о нашем реликварии… Он слушал внимательно, с интересом. Даже с каким-то уважением, как мне показалось. Но чувствовалось - все это очень и очень далеко от него. Мужчина уже к пятидесяти, много видевший, много от жизни получивший. И вдруг какая-то экзотическая газета с бородатым редактором, иконы, святыни… Совсем другая жизнь.
- А я ведь еще до сих пор не определился! - в конце экскурсии признался он.
- В каком смысле?
- Ну, в смысле религиозном. Вроде бы Православие мне ближе. Но и католицизм мне нравится. А еще иудаизм - есть у меня и еврейские предки.
- Ну так пора определяться, - вежливо заметил я.
- Для этого я хочу провести тендер, - в понятной и близкой для него бизнес-терминологии  ответил гость.
- В каком смысле тендер? - даже изумился я.
- Собрать вместе представителей разных религий и сказать: убеждайте меня! Кто убедит, за тем и пойду (молчаливо, невысказанно подразумевалось - вместе со всеми своими деньгами, щедрыми пожертвованиями на храм, костел или синагогу - в зависимости от результата).
- Ну, это вы напрасно, - не удержался я. - Православные точно на этот ваш «тендер» не пойдут. Да и другие тоже, наверное. Ведь это вам надо, а не кому-то еще. Это не бизнес, это религия. Спасение в вечности! Его деньгами не купишь…
- Все так серьезно? - с удивлением промямлил предприниматель. - Ну тогда я подумаю.
И несколько обезкураженный вышел из моего кабинета.
Зато вскоре после него пришел ко мне другой бизнесмен, помельче да попокладистее. Но стал втягивать меня в какой-то сомнительный экуменический бизнес-проект.
Я ответил отказом. Сказал, что для Православного человека это невозможно.
- Странные вы люди, «религиозники», - посетовал посетитель. - Бизнесмены давно уже между собой договорились. А вы все никак договориться не можете! И на этом только теряете…
Слово «деньги» из деликатности он все же не произнес.
- Все потому, что религия не бизнес, - устало ответил я, закрывая за ним дверь.
«Ну и наплыв был сегодня», - с облегчением после проделанной тяжелой работы подумал я. И старался не вспоминать о том, что в редакционной кассе почти не осталось денег.

- Тот уровень богопознания, который монах-молитвенник достигает путем многих десятилетий аскезы, мне как иконописцу дается быстро и даром - когда пишу святые образа, - говорил мне со значением один мирянин-«богомаз».
- А почему у вас в мастерской всегда телевизор работает? Вы что, одновременно с трудом над иконой кино смотрите?
- Нет. Но одиноко как-то. Надо чтобы хоть что-то рядом шумело. Так лучше… сосредоточеннее творю…
Вскоре Архиерей той епархии, где находится расписанный этим иконописцем собор, изгнал его из мастерской при соборе. Сказал, что на его иконы очень трудно молиться…


«Позвольте на вас немного подудеть?»

Читаю книгу американского автора о психологии влияния. Человек, оказывается, очень удобный объект для всяческих манипуляций. Знаешь несколько несложных приемов - и можешь вертеть как хочешь даже самыми умными людьми… Например, если желаешь, чтобы тебе пошли навстречу в важном деле - сначала окажи сам мелкую услугу (о которой тебя и не думали просить): подари авторучку, купи бутылку минеральной воды, просто вручи конфетку… А уж потом проси. Уступчивость (из-за неписаного, но весьма действенного закона «отдачи») сразу возрастает в разы. Люди делаются обязанными и потому соглашаются на то, о чем раньше и не помышляли. Или - начни с неприемлемого требования, на которое разумный человек вряд ли согласится, а потом снизь планку - как бы «уступи». И твоя рассчитанная уступчивость сразу приведет к взаимной уступке. (Попросишь десять долларов взаймы, тебе откажут, тогда проси пять, сколько тебе и надо  - и тогда получишь свое: ты «уступил» - тебе уступили!). Все предельно просто. Да мы хоть и не читали бы этих книг - знаем все эти законы. Они написаны в сердце человеческом. И потому мы перед ними безсильны! «Просящему у тебя - дай»; «Возлюби ближнего», «От желающего занять не отвратись»... Но только в наш век, в некогда Христианской культуре до конца не вытравленные из людей Христианские качества (которые, по сути, общечеловеческие) пытаются использовать для манипуляций. Душа по природе Христианка. Это, как говорится, медицинский факт. С этим никто никогда ничего поделать не сможет. Но вот использовать это - почему бы нет? Теперь психологи-манипуляторы действуют с учетом нравственных законов, которые подспудно влияют на всех нас изнутри. И только об одном сокрушаются пиар-технологи: все их манипуляции рассыпаются в дым, когда человек догадывается, что с ним «играют».
Когда-то Гамлет ответил вот таким собиравшимся его одурачить друзьям-манипуляторам: «На мне нельзя играть, как вот на этой дудке». А сейчас пиар-технологи научились играть даже на Христианских чувствах, которые подспудно влияют на нас всегда. Даже если мы этого не замечаем. И чаще всего - именно когда не замечаем. Вот почему Христос сказал: «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10, 16).


В краеведческом музее

Оседло надо жить! Хотя весь строй нашей жизни сейчас как раз оседлости-то и противится… Я в свое время сделал, казалось бы, все возможное, чтобы раз и навсегда порвать с Самарой. И прах со своих ног отряхнуть… А вот не удалось же, родная почва, ее притяжение оказалось сильнее моего юношеского вздорного отталкивания. Вернулся. И начал подлинно жить. Только здесь и смог пустить корни: начать дело, создать семью… А до этого только скользил по жизни. Питер, Курск, Тверь, Мирный… А потом все равно Самара. Куда я без нее?
В 1989 году, мечтая (в последний уж раз!) удрать из Самары, вдруг записал я эти строки…

…Но где б ни был, не забуду
Твоих улиц тишь.
Буду счастлив ли, не буду,
Вспомню - ты грустишь.


Побледнею и застыну,
потянусь к тебе душой,
город чудный, город милый.
русский город мой.


А сейчас - пусти на волю.
Слышишь, отпусти!
Уж такая, видно, доля -
И перекрести.


…Нет крестов, а колокольню
залила вода.
Грустно будет, если вспомню,
Как грустил тогда.


Не отпустил меня родной город, сколько я ни просил… Слава Богу!
Недавно дочь со своим классом и с классным руководителем-историком пошла в Краеведческий музей имени Петра Алабина. Ну, пошла и пошла. Я, конечно же, не возражал. Но вот пришли туда, и вскоре к ней подбежали девочки-одноклассницы: «Аня, смотри, там твоя фамилия написана…»






Рекламное объявление в дореволюционном издании "Вся Самара".
Она пошла в тот зал, куда показали девочки, и увидела на одном из стендов рекламный плакат конца XIX века: «Савелий Степанович Жоголев. Хлебная торговля… Крупорушка и мельница…» и прочая. Его имя стояло в одном ряду с известными волжскими хлеботорговцами Аржановым, Шихобаловыми…
- А это наш предок? - спросила вечером дочь. Я ответил утвердительно. Это был ее прапрадед. «Его кровь в тебе», - только и сказал я ей. Было видно, дочери понравилось, что это не просто какой-то однофамилец. История ее крохотной пока еще жизни вдруг влилась в историю жизни очень большой. Жизни рода. Народа. Страны…
Оседло надо жить, и спорить тут не о чем.


Инженер Ипатьев

…Отец Сильвестр долго водил меня по пражскому Ольшанскому кладбищу. Останавливался у надгробий писателей, балерин, атаманов… Словно вся Россия, изгнанная большевиками из своей страны, переселилась вот на этот безразмерный  «пятачок» у русского храма в столице Чехии. И казалось, могильной экскурсии не будет конца.
- Но подождите, сейчас мы еще спустимся в крипту! - радостно блеснув глазами, сказал вошедший в экскурсоводческий раж отец Сильвестр. - Там похоронены самые важные люди. Первый президент Чехословакии - русская жена убедила его помочь построить для наших эмигрантов этот храм, - а еще инженер Ипатьев.
- Какой Ипатьев? - удивился я  - Тот самый?
- Ну а какой же может быть еще у нас Ипатьев? Тот самый, конечно. В его доме расстреляли Царскую Семью. Он как будто их пролитой кровью породнился с Царским Домом…
Спускаемся в крипту. Вижу черное надгробие с крестом.






Могила инженера Ипатьева в Праге.
- Он был очень благочестивый человек, - говорит мне отец Сильвестр. - Потому и похоронен в таком вот почетном месте. А не только потому, что в его доме Царь наш принял мученическую смерть… Хотя… Близость к Царю, наверное, как-то его освятила. Мало ли у нас благочестивых людей? Но не всех же хоронят в крипте при храме.
Кто он был, Ипатьев?
Мало что знаю о нем. Но знаю одно - он был. И Династия, начавшая свой путь к вершине Русской власти из Ипатьевского монастыря, закончила свой крестный путь в доме инженера Ипатьева. Царский Дом Романовых был расстрелян в его доме… Даже имя Николая Николаевича в памяти мало у кого остались, а только фамилия и профессия - инженер Ипатьев. И это черное надгробье с крестом, да надпись: 1869 - 1938.
Я еще подумал тогда - на надгробии написано: Инженер. К кому еще вот так же вот к имени, словно титул, прикрепляется и профессия. Можно быть графом, а вот он - инженер. Значит, был он инженером милостью Божией…
Представим на мгновение. Живет немолодой уже человек, работает инженером, приобретает от трудов праведных недвижимость - замечательный дом на Вознесенской горке в Екатеринбурге. В этом доме мечтает скоротать свой век. И вдруг приходит к нему туда чекист Голощекин, говорит: убирайся, в твоем доме будет Дом Особого Назначения - мы будем тут караулить Царскую Семью. А потом их убьем - в каком-нибудь из твоих подвалов. Как расстреляем - дом тебе обратно вернем (что на недолгое время действительно случилось). Такое касание истории ни для кого не останется без последствий. Думаю, после этого вся жизнь Ипатьева пошла по-другому. Не могла не пойти! Ибо несколько недель или месяцев ему довелось жить в расстрельном доме, уже после убийства Царской Семьи. И что он чувствовал там, в сочащихся кровью стенах?.. Так он вместе со своим домом вошел в историю. И остался в ней уже навсегда.
…Данила в свои приезды на каникулы из Москвы на мой вопрос о женитьбе обычно говорил: «Нет, об этом пока не молись, рано. Не готов еще я». А в этот раз, летом, сказал мне: пора, начинай молиться. И я стал молиться вместе с ним. Вскоре он рассказал о своей новой знакомой, Анне. Скрипачке, которая жила в том же консерваторском общежитии в столице, что и он. Фотография ее мне понравилась, и я стал молиться уже с поклонами. Направленно молиться, а не «вообще». Вскоре, на Рождество, он должен был приехать домой уже с невестой.
Мы с Людмилой волновались, готовились к встрече. Хотя и чувствовали: Анна нам «придется». И вот молодые вошли, румяные с мороза. Мы, затаив дыхание, готовились к первому взгляду. Фотографии, разговоры по телефону - это одно, а первый взгляд - совсем, ведь совсем другое…
Вот он, этот взгляд. На сердце сразу отлегло. Все слава Богу!
Мы сидим в комнате, знакомимся, разговариваем. Ей двадцать три года. Уже успела год прожить в Бельгии, хотела там строить жизнь, но не получилось. Хотя в профессии все там шло на лад. Но… как-то вдруг потянуло в Россию.
«Узнала, что мама лежит в больнице, - а я не могу ей ничем помочь». И поняла - это просто непереносимо! Говорила там с эмигрантами - китайцами, русскими, поляками, и все в один голос ей говорили: жить не дома - очень грустно.
Решила все рвать там и возвращаться на родину, на учебу.
Приехала в родной подмосковный городок и месяц еще не знала, как ей жить дальше.
Пошла на почту и в очереди вдруг взглядом скользнула по школьному учебнику русского языка (рядом в очереди стояла мама с мальчиком, который заодно и учил уроки). В глаза бросилось одно только слово: «ПРИЧАСТИЕ». Там, в учебнике, конечно же, говорилось о части речи. А она поняла так: Господь ее ждет в храме. Там и получит она ответ - как ей жить дальше.
В ближайшее воскресенье она причастилась Святых Таин, а священник дал ей напутствие: ищи счастье в России. И жениха ищи здесь же.
Вскоре она познакомилась с нашим Данилой.
…Увидела у нас на тумбочке фотографию - где я и Людмила стоим с Государыней Марией Владимировной (2003 год, Самара). Спросила с интересом: кто это. Мы ответили, что это Глава Российского Императорского Дома.






Ипатьевский дом в Екатеринбурге.
- А я ведь… имею какое-то отношение к Царской Семье, - вдруг неожиданно сказала она. - Мой пра-пра-прадедушка - инженер Ипатьев.
- Тот самый? - так же, как пять лет назад в Праге, воскликнул я. Она кивнула.
- У нас в семье это даже скрывали. Я уже узнала об этом, когда училась в школе в старших классах. А раньше боялись прямо об этом говорить. Хотя все и знали, что род наш как-то связан с Царской Семьей. Дочь инженера Ипатьева - прабабушка моей мамы.
Уже на их свадьбе, после венчания, ее мама Наталья - родом она из Сибири, из Томска -  подтвердила это. И я рассказал ей про свою встречу с их предком в Праге, в Успенском храме на Ольшанском кладбище. Она даже всплеснула руками от неожиданности. Никто из них не знал, где он похоронен.
- Надо в Прагу ехать! - не то в шутку, не то всерьез сказал отец Анны.
Как все далеко! И как, оказывается, близко!
…Тут молодым закричали «горько!», и мы были вынуждены прервать разговор.

Антон Жоголев
23.04.2010

    Уважаемый Антон Евгеньевич!
    Благодарим Вас за эти прекрасные «капельки вечности»! Ваши статьи и книги мы очень любим, потому что Вы пишете правду, потому что всё, что Вы пишете идет от сердца и от души, потому что Вы любите Бога и веру православную!
    Помоги Вам Господь в Ваших творческих трудах!

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Записки редактора.

Телефонный человек

Был на свете такой человек, его звали Александром. Его никто не видел ни разу, и что он жил, узнавали по голосу. Он болел чем-то очень тяжелым, был прикован к постели и отсечен от течения жизни. Но отсекаться от жизни он не захотел. И стал телефонным человеком. Тогда еще не было мобильных телефонов. Хотя это время кажется очень уже далеким, а ведь прошло-то всего лет десять или чуть больше. Всего! И он стал жить! Вопреки всему… Стал устраивать безконечные дела по телефону. Оказывать помощь всем, кто в ней нуждался. Никакой Дом быта, никакая справочная служба не могли с ним сравниться. Он звонил каким-то только ему знакомым людям и договаривался о машине для других людей. А третьих просил предоставить груз. Пятым - шестым… и так весь день, почти без перерыва. Звонил он и мне - что-то устраивал, о чем-то договаривался… Иногда - просил. Но для себя не просил ни о чем. Была у него добрая знакомая - Мария Ивановна Чекина (человек, вообще говоря, удивительный - закончила литинститут, дипломированный поэт. Помню из ее творчества лишь эту строфу: «Где летают одни только птицы\\ Нам с тобой ни пера, ни крыла,\\ Ничего, кроме чистой страницы,\\ Кроме жесткого края стола…») Только она одна из моих знакомых (да и вообще, похоже, из смертных людей) видела его «живьем». Ее, благодатную, поэтическую, он только и не стеснялся. И в один из визитов к нему она пригласила священника. Батюшка и окрестил Александра.
Вскоре раб Божий Александр перестал нам звонить.
Видимо, Бог его дождался.


Условия успеха

Известнейший артист Евгений Миронов вовсе не из столиц вошел в телеэкран. Приехал из Саратова, где, как рассказывают, лучших выпускников театрального училища удостаивают играть роль в выпускном спектакле в куртке Янковского - тоже выходца из саратовского театрального училища. И вот Миронов…
Все будущие артисты на каникулах кутили, ездили на море или еще куда. А он ехал в Москву. На «Мосфильм». Целыми днями там просиживал в буфете - в надежде, что его увидят, куда-нибудь пригласят. Из года в год он просиживал там дни напролет. Мозолил глаза. Сливался с пейзажем, но не отступал. И в результате его заметили, пригласили…
А других, шумных да талантливых, никуда не пригласили. А этот «середняк» с внешностью водопроводчика стал известнейшим (и справедливо известнейшим) актером русского кино.
Бог помогает тем, кто решился. А еще тем, кто готов хоть чем-нибудь (летний отпуск, каникулы) жертвовать.


Прочел автобиографию медиамагната и основателя CNN Теда Тернера. Интересно и  поучительно временами. Он пишет честно о том, что, например, его отец покончил с собой вскоре после того, как пересек порог местной (дело было в Атланте) масонской ложи. Еще мне запомнился один совершенно ошеломляющий эпизод. Его-то как раз и можно включить в пособие для неудачников - «Как стать миллиардером». Первое, он был помешан на парусном спорте и добился больших успехов, победил в Кубке Америки (спорт этот он любил разве только немногим меньше, чем деньги). Первая жена его была тоже спортсменка. Когда у них уже перестало клеиться, они оказались на разных парусниках в борьбе за призовое место. Жена Джой пыталась его нечестно обойти, наверное, в надежде, что муж все-таки проявит какое-то джентльменство, но он не дал ей такой возможности. А потом еще и пожаловался на нее судье. Ее сразу сняли с дистанции. И она сразу после этого подала на развод.
Русский бы так не сделал, наверное.
Когда мы говорим о менталитете западного человека, должны помнить об этом эпизоде.  Себя Тернер не оправдывал и даже высказал уверенность, что поступил едва ли не хорошо. К его чести надо добавить, что не она, а именно он, Тед Тернер, потом стал растить двух их детей. И вывел их в люди.
Он переступил  через семью.
Но не только!
Бывает момент, переломный момент во всяком успешном бизнесе, когда стабильный и спокойный рост доходов вдруг сменяется головокружительным скачком вверх. Вот и Тернер вскоре дождался такого сладкого момента. И стал действовать - покупал радио- и телеканалы, рекламные агентства, ранчо и прочая. Когда создавался известный на весь мир телеканал CNN, надо было срочно покупать большое здание для телеканала. И здание было найдено - бывшая благотворительная организация, что ли. И сделка вот-вот должна была состояться. Но в этот момент один из директоров компании, руководимой Тернером, поругался с местными «цветными». Те стали с нередко свойственной «меньшинствам»  наглостью придираться к тому, что в фирме Тернера работает непропорционально мало негров. Чушь, придирка, вообще бред. Это как у нас какую-нибудь компанию обвинить в «расизме» на том основании, что в ее руководстве нет ни одного рыжего. Но для Америки это проблема. Директор просто выставил этих наглецов из своего кабинета. И попросил охрану более их на порог не пускать. Те подняли визг, обвинили директора в расизме. Тернеру грозил серьезный судебный иск и ненужный, не вовремя затеваемый скандал. Кто бы ни победил в суде, CNN так бы и не был создан (с такой репутацией в Америке телеканалов нее создают). Что бы сделал каждый из нас в такой ситуации? Бился бы за свою «правду»? Уволил бы директора? Выплатил обиженным неустойку? Но этого было явно недостаточно. Надо было погасить скандал в зародыше. И он стал действовать. Пригласил представителей обиженной стороны к себе в кабинет. Те пришли, наглые, самодовольные, уверенные в своем «праве»… Знали, что именно их поддержат всевозможные СМИ и правозащитники. Тернер их выслушал. Попытался оправдаться. Естественно, не помогло. Тогда он опустился на четвереньки (миллиардер, медиамагнат, просто белый американец, наконец) и стал униженно бить поклоны, готовый лизать им ботинки… Те наконец почувствовали себя удовлетворенными и согласились на мировую. Они забрали иск из суда, а он - перечислил «благотворительно» на их счет немалую сумму.
Так появился канал CNN.
Кто-то назовет это все смирением, кто-то унижением. Кому что нравится. Но без этого не было бы CNN. Ничего не бывает без жертвы.
Не все согласятся на такую плату. Но ведь не все и миллиардеры. Далеко не все.
Потом Тед Тернер скажет, что «Христианство - религия неудачников».
Себя он считал удачником и был им. Да и остается.
Третья жена его, известная актриса Джейн Фонда, ушла от него именно из духовных соображений. Приняла крещение и решила уйти от него.
Сейчас Тернер делает все для того, чтобы уменьшить в мире народонаселение. В написанном им «катехизисе» этим обаятельным медиамагнатом сказано: не имейте более двух детей  (у него их пятеро).
Логичный конец «победителя».
Хотя, не скрою, у Тернера много симпатичных черт.


Смотрел бокс по телевизору. Белый американец (явный фаворит) и негр из Британии… За чемпионскую корону по какой-то там ассоциации. Белый все время наступал, но чего-то не хватало, не было завершающего штриха, последнего разящего удара. Казалось, еще немного, вот-вот, но противник все время уходил от нокаута. И вот между четвертым и пятым раундом негр демонстративно перекрестился. И сразу нокаутом уложил противника.
Пусть кто хочет, ищет какие-то другие объяснения. Но для меня совершенно очевидна причина его победы.


Тридцать лет спустя

В храме недавно я встретил свою одноклассницу, Галину Б. Как радостно встречаться в церкви со «своими»! Но такие встречи меня не балуют. Раза два-три всего-то и было такое за те двадцать лет, что хожу в храм. Никто из одноклассников в Церковь по-настоящему не вошел. Или, может быть, мне не встречались. Разве только эта Галина да закадычный друг мой Коля (он с моей подачи занимается даже «церковным бизнесом» в Тольятти). И вот мы встретились, после службы поговорили. О детях (у Гали поздний ребенок, «вымоленный» - дочь), о том, кто кого видел. Я вижу из наших только Колю О., она, как оказалось, только Таню С. При ее имени я как-то внутренне сжался и не без трепета спросил, как она.
- Все у нее хорошо. Замужем. Муж - простой такой мужчина, «работяга», живут они душа в душу. Двое детей. Таня все такая же… очень светлая…
- Ты… это… - замямлил я. - Ты передай ей от меня… извинения… Прощения прошу!
И добавил с чувством:
- Какими мы были… жестокими.
Вспомнил, вспомнил все. До мелочей. Как в третьем классе мы с Колей вдруг неожиданно выяснили (помню до деталей - вечером, во время катания с горки), что оба влюблены в «ту самую Татьяну». Это нас озадачило немного, но не сделало врагами. Да и до настоящего мужского соперничества было нам еще очень далеко, слишком были сопливыми для этого. Таня была скромная, тихая, немного сутуловатая девочка с рыжинкой в темненьких волосах. Глубоко посаженные, как бы я сейчас сказал, «монашеские» лучистые глаза… Какая-то нескладность в девчачьей фигурке. И на удивление добрая. Добрее всех в классе! Нас с Колей она то и дело чем-нибудь угощала. Печеньем, конфеткой. Мы эти простые знаки внимания воспринимали по-рыцарски. Но иногда «задирали» ее, сначала затем, чтобы она просто обратила на нас внимание. Но как-то незаметно ее безответность развязала нам руки. Да и сами мы постепенно становились уже не теми, что в третьем классе. Тогда доброта и беззащитность привлекали, потом стали отталкивать, ведь это совсем «не модно». Нам уже нравились другие девочки. Не сутулые и не с такой бедной и робкой улыбкой. «Танюха» (так мы стали незаметно для себя звать ту, которую сначала звали Танечкой) стала для нас каким-то символом неудачливости. И мы ее стали задирать уже по-другому. Наверное, было еще и какое-то самоотрицание: раньше, мол, ты нам нравилась, а теперь мы смеемся и над тобой, и над самими собой - прежними… Как раз я и, может быть, еще Коля больше всех ее обижали. Однажды я сильно ударил ее, да так, что она заплакала (класс, наверное, пятый). До сих пор больно мне об этом вспоминать. Лучше бы ударили меня.
Помню, как на уроке пения мы учили и распевали бодрую песню со словами: «В небе солнце рыжее», а я (или Коля - мы тогда были всегда вместе и заодно) подучил весь класс вместо этих слов петь «С-ова рыжая» (в такт песни произнося ее фамилию). Только Галя Б. дружила с ней и за нее заступалась… Даже дралась с нами.
Однажды я написал поэму («зуд творчества» проснулся уже тогда!) про одноклассников, где Тане уделил самые прискорбные строки. Я был еще некрещеным тогда, и говорю это сейчас себе едва ли не в оправдание. Потом мы на нее просто перестали обращать внимание (и это было еще самое лучшее из возможного тогда!). Все внимание сосредоточилось на трех подругах-красавицах, в блеске которых остальные одноклассницы стали почти неразличимы.
После восьмого класса Таня тихо покинула школу, и мы о ней даже не вспоминали. Хотя… где-то в глубине души я не вспоминал о ней сознательно. Как о человеке,  которому сделал немало плохого. Отложил в такую глубокую нишу памяти, откуда можно ничего не вынимать годами. Но у Бога свой счет. И как глубоко ни прячь свои грехи, однажды все выйдет наружу.
И вот прошло (о, ужас!) почти тридцать лет с тех пор, как я последний раз видел Таню С. Какой она стала? Вряд ли бы я узнал ее на улице или в автобусе. Вряд ли бы и она узнала во мне сегодняшнем того сорванца, который пытался «выделиться» каким-нибудь хулиганством.
…Я несколько раз вспоминал потом про разговор с Галей, про свою вину перед Татьяной.
Как бы повел я себя, увидев ее сейчас? Упал бы в снег, прося прощения? Или бы обошел ее стороной? Не знаю.
Но в эту субботу (12 декабря) на вечернем Богослужении я вновь увидел Галину. Она пока еще не разглядела меня (да и всегда была близорука). Но словно бы направляемая Незримой рукой, она пробиралась как раз ко мне через ряды молящихся. Это было так явно, что я даже замер от удивления. Зачем она идет ко мне? Что хочет сказать?
Галя увидела меня и заулыбалась.
- Я ведь была у Тани С.! - вскликнула она. - И передала твое извинение. Таня тебя простила.
Она всегда была добрая!
Я перекрестился.
Во время службы говорить не положено, я этим воспользовался и увильнул от продолжения разговора. Казалось, еще чуть-чуть, и я зарыдаю. А в храме полно знающих меня людей, они подумают: вот какой сильный молитвенник наш редактор! Дар слезный имеет…
Чтобы избежать ханжества и обмана, я вышел во двор. Там поплакать тоже не дали. Из здания воскресной школы выбежала радостная дочь, и мне пришлось с ней вместе пойти обратно в храм, на помазание. Но душа-то рыдала! Только это были незримые миру слезы. Не такие уж сильные, но все-таки были.
Прости меня, Таня! Я… больше не буду…
А что еще мог я сказать вдогонку уходящему в темноту времени?!
Мы все еще живы. И значит, пока есть время хоть что-то исправить.


Точный пас

Только теперь я понял, зачем мне отец столько раз рассказывал эту, в общем-то, банальную историю. Но он рассказывал ее мне в промежутке с два десятка лет, не меньше. Последний раз - сегодня, 18 декабря, в день своего 72-летия.
А дело было вот так. У моего отца был приятель, Алик Федоров. Когда-то давно он был капитаном нашей футбольной команды «Крылья Советов». Что эти два легких, крылатых слова означают для болельщиков нашего города, которые едва ли не равны всему  мужскому населению Самары, думаю, объяснять не надо. Отец был тоже болельщиком, без фанатизма, но все-таки. Когда шел очередной чемпионат Европы, он сильно ругался, если ему мешали смотреть «настоящий футбол» по телевизору.
Итак, Алик Федоров.
Алик несколько раз сыграл даже за сборную Союза…
Но я о другом, не таком известном его матче.
Где-то за Волгой, совсем молодыми, они играли на пляже в футбол. Обычно играли трое на трое или вроде того. Но так как в команде был «сам» Федоров, против него и моего отца играло сразу пять человек, не меньше. Писатель Эдуард Кондратов и еще четверо.
И вот в разгар матча Алик Федоров дал какой-то удивительный, просто волшебный пас моему отцу. Такой пас, о котором отец до сих пор говорит с дрожью в голосе. Как об одном из важнейших событий в жизни. Как об упущенной возможности. Такой пас! Прямо на ногу - и перед самыми воротами. Он, то есть мой отец, в тот миг почувствовал, чем отличается профессиональный футбол от любительского. Почувствовал, но… растерялся. Ударил по мячу с задержкой и промахнулся в почти что пустые ворота…
Он не имел права на ошибку. Но - промахнулся.
Все застыли на мгновенье. А потом, как в кино, задвигались с удвоенной скоростью. Кто-то кричал, кто-то побежал за мячом. А отец мой стоял перед пустыми воротами оглушенный, раздавленный…
Когда уже ехали в город, он все-таки не выдержал и заплакал.
Алик не попрекал его, нет. Кондратов не «подкалывал». Это все не то.
Но сам промахнувшийся корил себя строже любого суда. Ему вдруг что-то открылось незримое. К футболу не относящееся. Или почти не относящееся.
Прошли годы. Алика Федорова давно нет в живых. Кондратов, еще один свидетель того паса, несмотря на возраст, все пишет свои детективы с  интеллектуальной «изюминкой». Их издают, но вряд ли кто-то читает. А вот его книгу «По багровой тропе в Эльдорадо» про конкистадоров и индейцев я в детстве зачитывал до дыр…
Кстати, про Кондратова.
Мама сказала мне как-то о том, что мой отец всегда брал с собой на пляж чистые листы бумаги. Но… не писал. Играл в футбол или в волейбол. Купался. Но не писал. А вот Кондратов писал даже на пляже. Потому и стал писателем, тогда как отец так и остался журналистом (что, в общем-то, имеет свои плюсы). Так что дело не только в удаче.
Отец мой давно на пенсии. Вспоминает.
В том числе и про этот несчастный пас, который он однажды не превратил в забитый гол.
Думаю, дело не в том, что он тогда промахнулся.
Просто жизнь нас не балует такими мгновениями. Сильные люди (а отец мой все-таки сильный человек) всего добиваются сами. Своим трудом, тяжелым порой, неблагодарным. А кому-то везет - вот так вот жизнь (а не Алик Федоров, хотя,  может, и через него) выкладывает точный пас прямо на ногу. Бей в «девятку» без промаха! Живи легко…
В жизни, если к ней отнестись со вниманием - в каждой жизни! - есть хоть один вот такой вот пас. Иногда их несколько. Но всегда не много. И те, кто реализовал удачу, достигают в жизни того, что наметили. А кто промахивается с близкого расстояния, потом жалеют об этом всю жизнь. Эти пасы бывали и мне. Кто их посылает нам, мы не часто задумываемся. Да это и не для всех обязательно (я-то уверен, что все от Бога!). А вот пробить точно в цель - это уже в нашей власти.
Когда отец уже в десятый раз сегодня начал рассказывать мне про тот свой промах, я наконец-то понял, о чем он все эти годы вел речь.
Он все еще надеется, что хоть я-то не промахнусь.
Неужели он думает, что этот пас у меня еще впереди?

Антон Жоголев
18.12.2009

    Начала читать электронную версию «Благовест» с этой статьи. Приду на сайт еще. Обязательно. Я, наверное, свой главный гол уже забила 🙂

    Про пас, конечно, необычно и ново.
    Сам бывший футболист, поэтому всё близко.

    Давно хотела купить ВАШУ книгу КАПЕЛЬКИ ВЕЧНОСТИ-узнала о ней из газеты!Нельзя ли заказать 3 экземпляра наложенным платежом.Думаю это прекрасный поларок получился бы духовным сёстрам!

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Тест для Михалкова

Недавно к нам в Самару приезжал Никита Сергеевич Михалков. Представлять его, я думаю, не нужно. Это он представлял книгу своего друга, философа Тростникова, посвященную Основам Православной культуры. В актовом зале Самарской семинарии собралась самая разная публика. Встречались люди известные, заслуженные - и рядом совсем простые: учителя, студенты, семинаристы. Такое случается теперь уже только на Православных «тусовках», где селекция на богатых и бедных, vip-персон и «толпу» еще не достигла той абсолютной непромокаемости, как в миру. В куче обожателей Никиты Сергеевича я заметил знакомую «дурочку». Конечно, так называю ее я только условно. На самом деле никакая она не дурочка, просто немного странная девушка лет двадцати пяти. Прихожанка одного из окраинных храмов, добрая, верующая, «болящая», только не на голову - у нее что-то с рукой. И совершенно безвредная. Допускаю, что с набором этих качеств она поумнее многих из нас. Пусть простит меня она за такой эпитет. Что она делала возле трибуны с Михалковым, я ума не приложу. Как оказалась здесь - тоже. Ее отпихивали журналисты (мешает съемке), отводили в сторону люди ответственные (места в первых рядах заняты), на нее искоса поглядывали священники (как она тут очутилась?), но она все равно оказывалась всех впереди. И с обожанием смотрела на несколько постаревшего, но от этого только выигравшего режиссера и актера. «Мохнатый шмель на душистый хмель…», одним словом.
Михалков произвел хорошее впечатление. И все же не хватало какой-то точки над «i», какой-то уточняющей детали, чтобы понять: всерьез ли он о вере, или это так только: «слова, слова, слова…» И эта точка была-таки поставлена. Самара город особый: здесь все как на ладони. После долгих и ярких выступлений столичные журналисты увели Никиту Сергеевича наверх, в Епархиальный музей (они специально для этого прилетели следом за ним в Самару, чтобы была возможность записать передачу, - в таком взвинченном ритме живет режиссер, что за ним очень трудно угнаться). Не пустили на запись почти никого, у входа появился охранник. А мы, то есть все те, кто имел какие-то свои вопросы к известному режиссеру или просто хотел его увидеть, что-то ему передать, остались возле закрытой двери. Стали мы ждать, когда кончится запись, а она все никак не заканчивалась. Вскоре к нам подошла и «дурочка». Приблизилась ко мне и говорит: «Отец Д. меня сюда, наверх, не пускал, а мне ведь так нужно…». Я насторожился. Блистательный Михалков как-то не слишком представлялся в ее обществе. А девушка продолжила: «Ведь я не с пустыми руками пришла. Вот у меня есть… (достала дешевенький любительский фотоаппарат-«мыльницу»). Хочу с Михалковым сфотографироваться. Он мой любимый актер на всю жизнь! Всем у нас в поселке пообещала, что с ним сфотографируюсь, они никто мне не верят, а я привезу». Я внутренне содрогнулся: какое же ждет ее, бедную, разочарование! Правильно не пускал ее сюда отец Д.! Внизу уже начался банкет, и начальство нервно поглядывало на часы, ожидая виновника торжества. Здесь у двери застыл охранник. Визит Михалкова расписан буквально по минутам. Через два часа уже его ждет самолет… А тут эта дурочка… под ногами вертится.
Но она ждала и надеялась, не уходила. Хотя на нее косо поглядывали охранники, да и другие ожидающие как-то неловко чувствовали (как было заметно) себя в ее присутствии. Но вот дверь наконец-то открылась. Вышел в окружении охранников и журналистов сам блистательный Михалков. И быстрой походкой (умеют же быстро ходить эти знаменитости!) направился в банкетный зал. «Вас уже давно ждут!» - только и успел сказать ему посланный от Владыки отец В. Но тут вдруг вмешалась дурочка. Тихо встала на пути Михалкова и свиты, протягивая ему навстречу свой жалкий фотоаппарат. Лицо у нее было до того просящее, до того восторженное и до того наивное, что даже охранники не посмели ее подвинуть. Замешкались на мгновение. И этого мгновения как раз хватило для чуда. «Что вам нужно?» - ласково спросил у нее Михалков. «Хочу с вами сфотографироваться. Только с вами одним! Больше никого не надо!» - она покосилась на свиту. «Что же. Это можно!» - сказал режиссер, взял у девушки «мыльницу» и протянул ее кому-то из свиты: «Щелкни». Потом отечески приобнял нисколько не сконфуженную девушку и улыбнулся в кадр своей лучезарной актерской улыбкой. Улыбкой гениального пройдохи-сыщика («Тайный советник»), начинающего «нового русского» («Вокзал для двоих»), наивного юноши-мечтателя («Я иду, шагаю по Москве») - все свои роли за сорок с лишним лет собрал в этой своей неподражаемой улыбке. Щелчок. Вспышка. Кадр. Все напряглись, как на старте, готовые двинуться, помчаться куда-то… Ведь ждут же, давно уже ждут Михалкова едва ли не первые люди губернии… А он как ни в чем не бывало просит сделать еще один дубль! Режиссер, однако… «Вдруг она моргнула», - оправдывается перед свитой. И снова улыбается в «мыльницу». Снова щелчок, а теперь вот - поехали. Девушка осталась, ошеломленная, возле двери, а Михалкова едва не понесли на банкет. Но мгновенье-то, вот оно, остановлено в этой самой «мыльнице». Что скажут теперь в поселке!
Знаете, я не очень люблю хвалить Михалкова. Но думаю, что это был лучший кадр в его жизни


Не запачкав рук…

У одного близко знакомого мне пожилого человека умерла 90-летняя мать. Пришел срок. Отпели, повезли на кладбище. И было бы все как всегда, если бы не вмешалась интеллигентная женщина. Ее, собственно, и на похороны-то не звал никто. Но раз пришла - никто и  не удивился этому, конечно. Я эту женщину знаю давно и близко. Добрая, отзывчивая, верующая. Преподает, несмотря на уже давно пенсионный возраст, в одном из наших вузов. И «на заслуженный отдых» не собирается. Когда священник однажды сказал ей: «Хватит! Отработала свое. Начинай молиться», - она даже не поняла, о чем речь. Нередко в разговоре она произносит с апломбом: «Думающие люди голосуют за того-то», или: «Думающие люди читают того-то» (смотрят, вяжут, покупают, поют, шьют). Так вот, она приехала уже на кладбище, когда гроб собирались опускать в могилу. Опоздай она минут на пять-семь, и ничего бы не было, никакой истории. Но она все же успела. И когда гроб опустили, когда начали было кидать первые комья мерзлой глинистой земли в разверстый зев могилы - тут-то она и вмешалась. Оказалось, она уже все предусмотрела. И зачем пачкать руки этой грязной могильной землей? Есть же выход! Она привезла с собой с полтора десятка пар гигиенических медицинских перчаток. Чтобы люди не запачкали своих ладошек. И раздала их всем, включая даже могильщиков (мало изменившихся еще со времен Шекспира). Все послушно надели перчатки и стали кидать землю в могилу. Но случилось так, что у одного «провожающего» вместе с комом земли перчатка соскочила с руки и упала на дно могилы. Перчатку решили не доставать и зарыли ее вместе с гробом. Это видели многие. А сыну покойницы сообщили об этом уже после похорон. И как же переживал он! Потерял сон, покой, ему даже снилась эта «фридина» перчатка… Сколько его ни убеждали, что все это не главное, пустяки, что покойнице от этой перчатки не жарко и не холодно, он только махал рукой, растирал слезы и шептал: «Она же мать!». Но не раскапывать ведь могилу из-за какой-то перчатки! Естественно, за глаза он ругал ту интеллигентную женщину, искренне хотевшую как лучше, позаботившуюся о чистоте рук… Потом он пошел к священнику, покаялся, получил совет, раздал милостыню и постепенно начал успокаиваться. А потом и мама ему приснилась улыбающаяся. Значит, милостыня подействовала… Значит, не сердится на него! Но еще долго эта боль напоминала себе.
А преподавательница так и не узнала обо всем этом. Сколько я ни просил своих знакомых, пострадавших от чистоплюйства, позвонить ей и во избежание подобных ошибок рассказать о последствиях ее поступка, они так и не решились. Не захотели огорчать, ведь она не нарочно. Пусть живет себе спокойно, не запачкав рук.

Антон Жоголев
20.02.2009

    Бабушка эта интеллигентная все равно ничего не поймет, да еще и оскорбится, мол, не учи ученого. По себе знаю, сколько апломба у таких ученых бабушек(дедушек), да и молодые не лучше. Это я к тому, что эаметка злободневная, но не решаемая, что,конечно, не может не тревожить. И это еше добрая интеллигентная бабушка, а недобрая? А они ведь вещают молодому поколению, как надо жить. Но по ученому, это без Бога, наши учителя, преподаватели и т.д. как его не признавали, так и не признают, и еще у лба покрутят, а все ли у него (у нее) с головой, а может «гуси летают»? Так что, а воз и ныне там. Увы…

    Спасибо ,Антон Евгеньевич дорогой. Читая эту статью я вспоминал свою маму , которой нет уже 5лет и которой 19 апреля исполнилось бы 80 лет .

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Записки редактора.

Вызов виртуального мира


Молодой руководитель фирмы по продаже компьютеров недавно сказал мне:
- Эти компьютеры всех опутали! Люди ходят со стеклянными глазами - и ничего не видят перед собой. Им компьютер заменяет друзей, любимую женщину, работу... Раньше компьютер был чем-то вроде удобной, скоростной печатной машинки. А теперь... Целые огромные художественные миры созданы падшей человеческой фантазией в компьютерных играх, да такие еще, что на скучную, будничную реальность после них и смотреть не захочешь. Когда я после института несколько лет «западал» по компьютерным играм, там был примитив по сравнению с сегодняшними возможностями. Но и тогда - когда меня в компьютерных играх «убивали», - это не было чем-то совсем игрушечным, ненастоящим: я всем телом чувствовал какой-то удар, стресс. А что говорить о теперешнем!
Вот и показало «зубки» это удобное изобретение! «Сеть» стала реальностью и с быстротой невероятной опутывает собой весь мир. Человек не в силах бороться с собственным изобретением. И монитор выходит победителем из борьбы...
Сейчас мой знакомый предприниматель обдумывает такую идею: как хотя бы своих сотрудников отсечь на восемь рабочих часов в день от этой сгущающейся виртуалки. Чтобы хотя бы в рабочее время не лазали по порносайтам и не играли в компьютерные бирюльки. Это технически достижимо, надо только решиться... И он, похоже, решился. Вот только простит ли ему этот вызов виртуальный мир? 


Иномарка
 


Знакомый предприниматель купил себе шикарную иномарку. Показал мне ее, посадил, поехали. Ну и как оно, спрашиваю, небось не то что прежняя «десятка»? И уже ожидаю услышать привычный восторженный ответ. Но вдруг слышу совсем другое:


- Скажу тебе правду, - едва ли не шепчет мне он. - Я бы и дальше ездил на своей «десятке» (только кондиционера все-таки не хватает). Но тут вот что: у меня ведь бизнес. Друзей много богатых, серьезные дела. И меня прямо замучили - один за другим говорят: «Почему ты на такой машине ездишь? Давай прямо сейчас поедем в фирму и купим тебе что-то получше». Сначала я отмахивался... целый год. А потом не выдержал. Поехал и купил вот это, - он с раздражением ударил ладонью по удобному импортному рулю. - Больше не теребят меня. Стал как все. Зато старший сын, ему шесть лет только, теперь то и дело плачет. Говорит, ту машину жалко ему, не дает ее продавать. А эту, говорит, никогда не полюбит. Ту, прежнюю, нашу ему подавай... Так и стоит «десятка» моя во дворе, сына не хочу расстраивать - не продаю. Да и самому ее как-то жалко...


Святой из Сан-Франциско

В жизни нет ничего случайного. А уж в духовной жизни - тем более. Не случайно и то, что в наши Православные русские святцы окольным путем, но все же пробрался самый по духу близкий нам католический святой - Франциск Ассизский. Было много в его жизни такого, что Православный человек не может принять и даже понять не всегда может - стигматы, какая-то нездоровая восторженность, отсутствие духовной трезвости, все эти уж очень красивые и восторженные «братец ветер», «сестра нищета»... Это все, несомненно, присутствует. Но было у него и такое, что роднит его с русскими святыми - черты юродства, открытость и братство со всем миром - от маленькой птички до короля... Прославили на недавнем соборе как общероссийского святого Святителя Иоанна Сан-Францисского, и его титул теперь перешел к нам в святцы. Значит, и святой Франциск стал к нам как-то ближе. Широко известно видение одной женщине-католичке, которой католический святой Франциск советует идти к... Преподобному Серафиму Саровскому. Он советует ей искать истину в Православии... Оно и понятно, что Правая вера у Батюшки Серафима из Сарова, а не у Франциска из Ассизи. Но именно этот пламенный человек указал той женщине путь к истинной вере... Не какой-то другой - и совсем уже чуждый нам по духу католический праведник, а именно этот - почти такой же нищий, как наш преподобный Нил Сорский. Почти такой же юродивый, как наши блаженные Василии да Иваны. Почти такой же добрый, как Батюшка Серафим. И теперь вот русские люди, поминая нашего святого - Иоанна из Сан-Франциско, невольно будут вспоминать и порывистого католика из далекой Ассизи...


Правда и ложь искусства

…Перед концертом на Большой сцене знакомая певица всерьез разругалась с партнером по дуэту. Перед тем как им выйти на сцену и вместе спеть дуэт, от волнения они наговорили друг другу неприятных слов (это могут понять лишь те, кто когда-нибудь выходил на сцену, пусть и не такую большую). Но вот они вышли на сцену - и все сразу забылось! Спели блестяще, голоса летели куда-то ввысь, сливались, звенели... Зал долго им аплодировал. А после выступления они опять надулись и продолжили выяснять отношения.
Правда искусства и ложь жизни...
…Певица выступала с концертом в прокуренном и покосившемся сельском клубе. В зале сидело всего несколько продрогших селян. Они лузгали семечки и на певицу смотрели без любопытства. А она все равно старалась. «Хоть бы один крикнул мне «Браво!» - мечтала она. Но никто «браво» и не думал ей кричать. Так и закончился концерт - редкими и тихими хлопками. «И на том спасибо!» - с грустью подумала она.
Певица вышла на заледенелое крыльцо клуба, поскользнулась, упала, - и шапка, как корона, слетела с ее головы. «Браво! Браво!» - наконец закричали выходившие из помещения зрители.
Ложь искусства и правда жизни.


Церковная лексика и уголовный жаргон

Читаю нашумевшую книгу «Тайна русского слова», написанную Православным азербайджанцем Василием (Фазилем) Ирзабековым. Эту своеобразную оду русскому слову! И невольно задаюсь вопросом: а какую речь породила сегодняшняя церковная среда? Какую струю внесла она в волнующееся море великорусского языка? Трудно ответить на этот вопрос. В голову лезут какие-то несущественности. Словцо «пиджачник», например, встречается только в церковной среде. Им обозначают мирян - преподавателей в духовных школах, тех из них, кто не принял сана - например, по этой терминологии, «пиджачником» является известный профессор Алексей Осипов (в армейской среде «мирских» - не военных! - людей называют: «шпаки»). Слово «болящий» употребляют нередко в переносном значении - им порой обозначают человека психически не совсем нормального. Больного именно на голову. Да и само выражение «больной на голову», кажется, встречается только в нашей, церковной среде. В миру говорят ярче - «крыша съехала».
От одного старого священника услышал вполне характерное: «Да у них все там делается «тайнообразующе» (мол, ни с кем не советуются перед принятием решения). Такая вот казенщина с церковной лексикой, призванной отражать великие моменты Богослужения. Слово заимствовано из Херувимской песни - «Иже Херувимы, тайнообразующе».
Сочен и колоритен даже сегодня особый, веселый семинарский жаргон. «Влепить тропарь» - отгадайте, о чем это? Правильно! Выговор за поведение. Или вот такой диалог: «Да он у нас все еще не успокоился. - А что такое? - Все ТМС ищет... - Какой такой ТМС? - «Тайный мистический смысл»...
Хорошо словцо «зааминить» - правда, смысл его объяснить непросто. 
Есть термин «типиконщик» (переводить, думаю, не надо). Но все это, к сожалению, совсем узко и можно услышать лишь в самой что ни на есть церковной среде. На жизнь «большого» русского языка почти не влияет. Зато как значительно повлиял с начала девяностых на русский язык бандитский жаргон! Все эти «наезды» да «разборки», «стрелки» и прочая «крутизна»... Обидно! Но надо признать: в той, криминальной среде язык в чем-то талантливее и динамичнее, чем в нашей. Что-то не слышно, чтобы кто-то из политических лидеров пересыпал в своих речах церковными терминами. Зато пресловутое «мочить в сортире» или «хотели как лучше» - вошло в народную лексику. Если и не навсегда, то очень надолго.
А когда-нибудь, думаю, мне доведется услышать и такое:
- Поздняк метаться, братва, «Иже Херувимы» поют...


«Зайчик беленький по грязи декабрьской скачет...»

Почти середина декабря уже. А снега нет, как не было. Грязь. А сегодня и вовсе туман. Того и гляди ландыши начнут распускаться. Зима ли это? И что это вообще такое?
Думал, думал об этом, и вспомнил о зайчике. Дочь говорила, что в деревне у бабушки на осенних каникулах видела зайчика у соседей. Зайчика этого совсем маленьким поймали еще летом и посадили в клетку. Так он в ней и сидит. Был он серенький, а в начале ноября, перед Казанской, стал белеть. Пошли белые пятнышки по серо-коричневой заячьей пушистенькой спинке. Попросил я маму узнать про зайчика. Как он там, к декабрю побелел ли? Она позвонила, справилась. Ей ответили: почти весь уже побелел. Только по бокам и на мордочке есть серые пятнышки. А так совсем белый... Природу не обманешь - на календаре зима. Вот и побелел наш зайка в ожидании снега. А снега-то и нету. И скачут, скачут по грязи несчастные белые зайчики. Не спрятаться им от волка, не убежать от охотника - всюду выдаст их белая спинка на фоне осенней грязи... Несчастные зайчики переходной эпохи. Парниковый эффект, зима задерживается, а зайцы своими белыми спинками напоминают нам о том, что порядок есть - но только он нарушен. И давно нужен снег!


Замена паспорта

Знакомый священник менял паспорт (исполнилось 45). Пришел из паспортного стола с новым паспортом прямо к нам в редакцию и рассказал...
В паспортном столе обратил на себя внимание плакат с перечислением причин, по которым следует менять паспорта. Причин может быть несколько. Ну, понятно, возраст. Потеря документа - это тоже нормально. Смена там фамилии в случае замужества... Но вот озадачила - смена пола! Это что еще за причина такая новая? Если, значит, был(а) женщиной, а стал(а) мужчиной - то паспорт, будь добр, смени в месячный срок. Или, скажем, был мужчиной, а похимичил чего-то и стал, наоборот, женщиной - вот и в документе это должно найти отражение... Нет, понятно, в мире каких только не бывает извращений! Но чтобы на государственном уровне эти извращения учитывать... Да еще строго так - в месячный срок... Священник был озадачен. Еще и тем озадачен, что эта новая «причина» даже и не в конце в том перечне стояла, а в середине - между возрастом и сменой фамилии... Словно бы так и надо.


Благословение Митрополита Иоанна

На Введение, после храма, пришел в Православный магазин на улице Радонежской. А туда же одновременно с нами - и тоже после Литургии - пришла несколько знакомая мне немолодая женщина, Алевтина. Про нее я слышал, что знала она в молодости Митрополита  Мануила. Да вот все не было случая у нее спросить. А тут наконец-то случай представился. Она с охотой стала рассказывать, как ее мама два раза приводила ее, совсем еще молодой, за советом к Владыке Мануилу. Он был уже старенький, принимал людей в домике на Рабочей улице. Ей запомнился только его взгляд - пронизывающий до глубин, и руки - белые, несколько пухлые. Дворянские, как ей показалось... Потом он передал ее маму в духовные чада Владыке Иоанну - будущему Митрополиту Санкт-Петербургскому. И Алевтина вслед за матерью стала его духовной дочерью. Часто ему писала уже в Петербург. Спрашивала совета и всегда получала письма с наставлениями. Рассказала, как в 1991 году получила от Митрополита благословение выйти на пенсию и начать строить храм на Севере (где тогда жила), стать старостой. Так и сделала по его совету... Храм этот был при ее участии построен и сейчас действует. Поговорила Алевтина, повспоминала. Несколько растрогалась. Наконец, ушла. А вскоре же и вернулась! Вспомнила, что это письмо, столь дорогое ей, сейчас оказалось с ней, в ее сумке... «Даже не знаю сама, почему взяла в храм эту сумку - где все ценные письма у меня хранятся. Никогда не брала - а вот сегодня взяла...» Достает большой конверт со стопкой стареньких писем. Ищет то письмо от духовного отца. Вот оно, точно, находит. Дает мне его читать. Конверт и письмо написаны одной рукой - Владыки Иоанна (видно, обходился без секретаря!). Дата - 22 июня 1991 года. Обычное письмо Архипастыря своей духовной дочери. Извиняется, что долго не отвечал и смог ответить только сегодня, в день 50-летия с начала войны. Советует работать в храме, выйдя на пенсию. И с Севера пока не уезжать... Предлагает ей выслать три книги, которые только и имеются на этот момент в Санкт-Петербургской епархии (одна из них - Святителя Феофана Затворника «Что есть духовная жизнь»). Всего три книги - на крупнейшую епархию! В 1991 году... А в конце приписка есть: «передай мое благословение всем мной знаемым...»
Прочел я эти слова, и мороз пробежал по коже. Вот она, причина, по которой попало мне в руки это давнее письмо. И оттуда Архипастырь передал свое благословение «всем знаемым». А ведь меня он знал, благословлял при жизни... А потом наставлял несколько раз и во сне. А вот еще раз благословил - спустя годы, и уже наяву... Сердцем почувствовал я: получено благословение. Не просто так в той сумке оказалось письмо. Для стяжавших «дух мирен», каким был Владыка Иоанн, нет ни времени, ни расстояний. И если Митрополит  Санкт-Петербургский захочет кого-то благословить, не сомневайтесь, он найдет, как это сделать.

Антон Жоголев
18.01.2009

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Последний взгляд

Ежегодный Крестный ход вокруг Самары на второй день шествия вышел из Ильинского храма в поселке Кряж. И сразу, на первых же метрах Хода, ко мне подошла незнакомая немолодая женщина - и стала говорить о Царе… Ей рассказала ее соседка, старушка Люба (она недавно умерла), а той, в свою очередь, рассказала ее бабушка Екатерина. Было это в 1917 году. Жила Екатерина в Кинеле, где крупнейший железнодорожный разъезд, в двадцати километрах от Самары. Кто-то из ее родственников работал на железной дороге и сообщил им, что на следующий день в Кинель прибудет вагон с этапируемой на Урал Царской Семьей. Царь ехал по безкрайней России на свою страшную уральскую Голгофу. Не мог он миновать и нашей самарской земли… Несколько кинельцев в то утро пришли на станцию «встречать Царя». И Екатерина тоже. Царский вагон был отдельный, но прикрепленный к большому составу. Они подошли к вагону и стали искать взглядами Царя. Верноподданные! С десяток старух да пяток баб с малыми детками… Мужчины прийти встречать Царя, по-видимому, не решились. А с баб-то какой спрос… И вдруг в одном из окон, за стеклом, они увидели - его! Лицо скорбное, величественное.  Сам он (так запомнила Екатерина) был небольшого роста, но коренастый, крепкий. Царь! Они так и ахнули, встретившись взглядами с его взглядом. И так им было жалко его! Повалились на колени, наземь, а он… А он стал крестить их, своих подданных… Больше он для них ничего уже сделать не мог. Только принять лютую смерть в екатеринбургском подвале! Тем, кто видел его, никогда уже было не забыть его взгляда! Словно бы уже небожитель смиренно смотрел на народ. Екатерина об этом рассказывала своей внучке Любе и при этом всегда плакала. Люба рассказала своей соседке, а она, на Крестном ходе, рассказала мне. Словно бы передала и мне этот его взгляд. Спокойный, скорбный, величественный. И это крестное знамение, которым он осенил кинельских верноподданных, а в их лице всю Россию… Вот и до меня дошел этот его царский взгляд - последний взгляд на страну! Теперь он смотрит на нас с Поднебесья, как смотрел тогда из-за вагонного стекла. А я лишь хочу передать этот его взгляд и вам, читающим эти строки, как передала его мне незнакомая женщина на Крестном ходе!
…Крестный ход шел как раз по Уральской улице. Словно все улицы у нас ведут на Урал! А впереди, через три часа пешего хода,  нас встречал малиновым звоном храм Царственных Мучеников на Бобруйской улице. Будто сам Царь встречал там и угощал нас, истомленных путников,  нехитрой, но такой вкусной снедью. Смиренной тарелкой ушицы, печеньями и чайком.


Выше всего - любовь!


Святое Евангелие донесло до нас дерзостный упрек иудеев, современников Христа, в том, что Он якобы отменяет «предание старцев» (Мф. 15, 2). На что Спаситель ответил грозно: «Зачем и вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего?» (Мф. 15, 3). Но слова Христа, помимо исторического смысла, всегда имеют еще и иное, вечное измерение...
Не помню уже, когда и в каком храме я впервые увидел эту скромненькую табличку с надписью: «Разговаривающим в церкви Господь посылает скорби», и подпись: «Св. Амвросий Оптинский». Но почему-то сразу больно ударился об эту надпись взглядом. А потом эту же табличку с незамысловатым орнаментом я увидел еще в одном храме. Потом еще в одном, и еще. Потом привык и прекратил замечать. Сейчас слова эти уже стали той «аксиомой», которую не обсуждают. Ибо можно спорить с кем угодно: с настоятелем, со старостой, и даже с «церковными бабушками» (если, конечно, есть порох в пороховницах!), но только не со Святым.
И я не спорил. Долго. Пока наконец не решился задать себе вопрос: а что имел в виду великий старец, когда писал или говорил об этом? Сам я эту фразу в трудах преподобного Амвросия Оптинского не встречал, хотя и знаком с духовным наследием этого близкого к нам по времени святого. Но думаю, что приведенные слова взяты из его обширной переписки, из обращения к конкретному лицу, и он вряд ли придавал этим словам тот «всеохватный» смысл, который им сегодня придали. И если бы он только мог предположить, как спустя полтора столетия этими словами воспользуются «ревнители тишины» в наших храмах! Не знаю, стал ли бы он тогда и писать об этом. Или, может быть, промолчал...
На телеканалах в начале 90-х нас долго «били» хлестким высказыванием, приписываемым безбожнику Вольтеру: «Патриотизм - прибежище негодяев». Мы вздрагивали, услышав такие слова, но... принимали их на веру. Вольтер и не такое мог загнуть. Хотя потом кто-то (кажется, Михалков) разобрался, что и безбожник Вольтер в этом случае имел в виду совсем другое: даже самый бедный, жалкий, обделенный человек имеет хоть какое-то прибежище - в любви к своей родине... Как видим, смысл диаметрально противоположный.
Вот и в нашем случае смысл слов Святого может быть совсем иной! Только вот кому и зачем понадобилась такая странная «игра на понижение» - смысла!
Да ведь и скорби посылает Господь не только тем, кто разговаривает в храме. Если бы все ограничивалось только этим! И еще вопрос: для чего посылаются нам скорби? Только ли в наказание за «болтовню» (хотя и это, понятное дело, исключать невозможно - «за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда», Мф. 12, 36)? Очевидно, посылаются нам скорби не только в наказание, но и с благой какой-то целью. Не чтобы же «мучить» нас, случаются с нами непредвиденные и тяжелые ситуации? А в первую очередь чтобы мы в испытаниях очистились и укрепились в вере. Но тогда при чем тут разговор в храме? А «отцеживать комара», при этом зараз «поглощая верблюда», наши приходские «молчуны» большущие мастера...
Нет, я, конечно же, категорический противник того, чтобы разговаривать в храме, особенно во время Богослужения. Но ситуация ситуации рознь - хотя  ведь можно, если уж случится что-то непредвиденное, выйти и поговорить за территорией храма. Но и судорожно молчать, сухо отворачиваться на приветствие брата или сестры во Христе, в страхе, что как только разину рот, так мне сразу сверху «залепят» за это какой-нибудь скорбью, ничем иным, кроме как суеверием, не назовешь. А нас и призывают, по сути, бояться не Бога оскорбить своими неподобающими разговорами, а испытывать суеверный страх, далекий от подлинного благоговения. Ведь в Церкви все наособицу - даже и «дисциплина» дорога нам не сама по себе, и далеко не любой ценой... А ведь именно суеверным страхом «заполучить скорбь» воздействуют на прихожан (скорее всего, несознательно) те, кто вывешивает такое объявление. В словах этих мало любви! Но святой Амвросий, которого отличала неземная доброта к людям, к этому совершенно непричастен. Похожую цитату наши заботливые «блюстители» могли бы с тем же успехом выдернуть из сочинений какого-то другого святого. Ведь Амвросий Оптинский, конечно, лучше нас знал и понимал, что без любви никакие «дисциплинарные взыскания» не принесут результата. Ибо в Церкви главный закон - закон любви - является законом прямого действия и в особых случаях отменяет действие иных, «неглавных» законов...
А то ведь, не приведи Господь, в наших храмах на щитах с объявлениями могут появиться и такие вот «страшилки»: «не постящиеся не выходят замуж»; «давай милостыню, а то уволят с работы», «не осуждай, иначе заболеешь» и т.д. Но разве можно веру подменить суеверным страхом, любовь - «обязаловкой», благочестие - лишь дисциплиной? Хотя и в вере должен присутствовать страх, и любовь должна стать для нас обязательным законом, и благочестие требует дисциплинированности. Но все должно стоять на своих местах, и, по чьему-то удачному выражению, «хвост не должен вертеть собакой»...
Вот что в похожем случае писал замечательный пастырь, исповедник Православия, богослов и  молитвенник протоиерей Михаил Труханов (+ 2006 г.) в своей замечательной книге «Апология Христианского поста»:
«Такого выражения («послушание выше поста и молитвы») в Библии нет, нет его и у святых отцов. В самом выражении этом не содержится главного: кому именно должно оказываться послушание, чтобы оно было выше поста и молитвы. Известно, что и диавол домогался себе послушания от Спасителя («Если Ты поклонишься мне, то все будет Твое», Лк. 4, 7). Нам не удалось установить, кто, когда и по какому поводу его впервые произнес. Однако оно за последние сто лет, думается, не больше, получило столь широкое распространение, что в наше время его можно услышать от всех - от рядовых послушников до иерархов. Все твердят его механически, явно не задумываясь о его богопротивном содержании. И получается так, что это дурное «предание человеческое» отменяет и упраздняет то благое, что заповедано Богом. Некто, по высокому самомнению, решил когда-то, что-де послушание, которое другой обязан ему оказывать, должно быть выше поста (то есть выше смиренного послушания слову Божию, сказанного человеку еще в раю) и выше молитвы (этой матери всех добродетелей, по словам святых отцов). Он как бы говорит: «Слушай меня, оказывай мне послушание и исполняй то, что я тебе говорю: это выше поста и молитвы!». Произносящие это да устыдятся того, сколь высоко они ставят себя, когда от другого домогаются, чтобы его послушание им было выше, нежели его послушание самому слову Божию. Среди Христиан, полагаю, выражение «послушание выше поста и молитвы» должно быть вообще изъято из словоупотребления».
Прислушаемся к этим словам мудрого пастыря!

Антон Жоголев
21.09.2007

    Я слышал такую версию, что фраза:
    «патриотизм — прибежище негодяев», неправильный перевод высказывания одно английского публициста ( не Вольтера)
    Правильный перевод: «даже для негодяя патриотизм является прибежищем». А разобрался по-моему действительно Михалков.

    Спаси, Господи, за эту статью. Первый рассказ написан очень проникновенно, задел, как говорится, за душу, до слез. А второй затрагивает настолько злободневные вопросы, что хочется дать почитать братиям нашего прихода. Как же это все правильно!

    Давайте попробуем порассуждать.
    Патриотизм — это понятие мирское или церковное? Для меня патриотизм понятие более мирское, чем церковное.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Ангельское пение
9 августа, на праздник Великомученика и Целителя Пантелеимона, вышло мне во время отпуска искушение. Позвонил священнику Александру в село Богатое (там ближайший храм от моей деревни), спросил, будет ли он служить «на Пантелеимона», и получил утвердительный ответ. Приехали мы утром с женой и дочерью в богатовский Никольский храм на обедню, а там пусто. Только женщина в иконной лавке объяснила, что службы не будет, батюшка чего-то не смог… Мы расстроились, вышли из храма. Так ведь хотелось нам помолиться на праздник!
Решили не успокаиваться, поехать в Малую Малышевку: вдруг в этом селе, в старинном храме во имя Архистратига Михаила, будет служба? Поехали туда, благо не слишком далеко. Приехали: храм сверкает как новенький - только что после ремонта. Подъехали, вроде бы нет вокруг никого. Вылезаю из машины, чтобы сходить «на разведку». И тут же с радостью кричу своим, чтобы скорее выходили: уже началась служба! Из храма явно доносится церковное пение! Они сразу вылезли из машины и пошли к церковным воротам. Пение было слышно и им… Но ворота почему-то оказались на замке. Пошли в обход храма, искать другие ворота. Но и другие ворота тоже были закрыты. Я не успокоился и отыскал еще третьи ворота - но и там прохода не было. Только тогда мы поняли, что храм закрыт и служба вестись в нем никак не может. А как же пение? Ведь мы же все трое его явно слышали…
- Я слышала нежное пение… - сказала девятилетняя дочь  и сразу предположила: - Может, у кого-то в доме радио было включено?
Но нет, радио нигде не звучало. Да и домов-то рядом нет…
- Ангелы пели… - сказала жена. Она у меня певица: - Причем многоголосо, стройно так…
Утешил нас Господь и Его угодник Исцелитель Пантелеимон этим дивным Ангельским пением. Чтобы не так обидно было.


Двадцать лет спустя…
Вечер встречи выпускников показал, что из ста моих сокурсников по питерскому журфаку пришли к Богу, в Церковь считанные единицы. Мало кто за эти двадцать лет добрел до храма. Хотя возможность у всех была. Зато «мирно» спилась примерно пятая часть курса. А ведь это далеко не худшие из нашего поколения! Что же говорить об остальных? Которые «университетов не кончали»…У многих женщин с нашего курса другая беда - разводы, разводы… Но все равно народ мы, журналисты, оказался на удивление живучим. Никакие перестройки нас не сломили. Погибли немногие, лишь двое: новгородец Олег  опрокинулся в реку с моста и не успел вылезти из тонущего автомобиля. А мой друг Михаил Варняк, в ту пору известный телеведущий на Украине, был расстрелян в автомашине еще в 1994 году. За слово правды убили. Теперь его имя носит экологическое общество на Украине. И это общество сейчас отчаянно борется против хранения на Украине в Павлограде твердого топлива от ракет, которое должно быть уничтожено американцами. Но они почему-то «забыли» о своих обязательствах перед украинцами. То есть, считай, мой сокурсник Миша и с того света сражается сейчас с американцами… Настоящий герой! «Чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, строчки…» (Маяковский) - или на более современный лад, в экологические общества… Всего за двадцать пять лет он успел остаться. Успеем ли мы то же сделать за свои сорок-пятьдесят-шестьдесят и, может и такое статься, далее?
Ведь и особенной карьеры никто из нас так и не сделал. Разговоров больше, чем дел. Ну, один написал сценарий довольно известного фильма «Итальянец», другой пишет сказки где-то на Валдае, третий… Но я даже затрудняюсь сказать, что сделал этот самый «третий»! Несколько чиновников средней - и чуть повыше - руки. Много народа уехало за границу. В одном Нью-Йорке обитают двое «наших»! А одна сокурсница (родом из Архангельска) даже говорила свой тост, когда очередь дошла до нее, с иностранным акцентом. От волнения, как потом она призналась. Ну и конечно же, большинство из нас стали, как и положено, газетно-журнальными и телевизионными «чернорабочими»: этому нас и учили… Все, вроде бы, что-то делаем, но ничье имя не «на слуху». О том ли мечтали многие из нас в середине восьмидесятых?! Хотя вот одна из наших сокурсниц вышла замуж за известного борца с масонами, писателя и режиссера-документалиста Юрия Воробьевского. Живут они, как мне рассказали, в своем доме под Питером, растят много детей… Вся большая семья живет за счет книжек главы семьи, - значит, с иронией подумал я, и от масонов есть хоть какая-то польза… Но на нашу встречу жена Воробьевского не пришла. И я не смог толком порадоваться за нее и даже толком вспомнить, кто же это такая. А ведь вместе учились пять лет… Но если бы увидел, то, конечно бы, сразу узнал! Пожалуй, только она и сделала настоящую - хотя и на свой лад - карьеру!
Но вот ко мне на встрече выпускников подошел один бывший сокурсник, Михаил, с зычной армейской фамилией. Поседел только несколько, а так ничего, почти и не изменился. Помню, мы с ним на первом курсе (то есть, считай, четверть века назад!) дежурили в ДНД,  допоздна вылавливали василеостровскую шантрапу. Потом усталые и голодные подошли к метро. Я думал, где бы мне в такой поздний час ухитриться купить бутерброд, а он попросил подождать его минуточку. Подошел к телефонной будке, набрал номер и сообщил матери, что совсем скоро приедет, а она чтобы «ужин уже готовила» - чтобы к его приходу все было разогретым… «Маменькин сынок!» - с раздражением и… завистью подумал я про него. Моя-то мама находилась за полторы тысячи километров, и кто же меня в общежитии так вкусно накормит, как его?
…И вот он подходит ко мне, здороваемся, обнимаемся.
- Ну что, своей фамилии соответствуешь? - спрашиваю я (у него фамилия, как я уже сказал, содержит в себе высокое армейское звание).
- Выше бери!
- Неужели выше?.. Что, генералом стал?
Оказалось, он давно ушел из журналистики, «сэкономил на завтраках», как он аккуратно выразился, и как-то ухитрился купить целый завод! Да еще с филиалами в разных городах. Всего у него на предприятии работает более тысячи человек… Вот так «маменькин сынок»! Я подивился…
Но разговор наш на этом не закончился.
- Я знаю, Бог дал мне все это… Такое богатство… - заговорил директор. - Это все от Него… И чем я только заслужил? Ехал вот года два назад мимо храма на Обуховской, возле моего завода, ну, храм этот ты знаешь, там еще икона чудотворная… с грошиками… Еду и думаю: как же так? Бог мне - все, а я Ему - ничего… Нехорошо это, думаю. Останавливаю машину. Вижу: у храма колокольня не очень… не отремонтирована. Ага! Иду к настоятелю. Даю ему денег. Ровно на колокольню. Говорю, в следующий раз приеду - еще привезу. Уже на весь храм  (просто с собой сразу на весь храм не оказалось денег). Батюшка обрадовался, говорит, «мы так молились, так молились…» Я ему: «Да вот грешен я! Нет времени в церковь ходить. Простит ли Бог?» - «Простит, - отвечает. - Значит, еще просто время твое не пришло. Но оно придет - уже сейчас видно. А мы за тебя помолимся». Уехал я с хорошим таким чувством. С тех пор так этому храму и помогаю. Уже и отремонтировали его весь, и киоты новые приобрели, и иконостас. А вот на службы в церковь по прежнему нет времени ходить. Не пришло, видать, еще мое время… Зато вот в Иерусалим я съездил, у Гроба Господня молился… Бога благодарил за то, что не спился… Знаешь, когда у тебя больше тысячи человек работает, а если с членами семей считать, так все четыре тысячи будет, и их заработок от тебя напрямую зависит - тут уже не «нажрешься» перед важным совещанием, по пьянке заказ не упустишь. Совесть потом заест. А так бы, наверное, спился давно, как многие из наших.
…Чуть позже от других однокурсников я узнал, что несколько лет назад он вытащил из страшной ямы своего студенческого друга, заплатив за него долг - баснословную сумму… По сути, спас ему жизнь. Я подошел к Михаилу и напомнил ему об этом случае. «Это все ерунда такая! - отмахнулся он. - Все эти деньги - дым. Не стоят они студенческой дружбы». Мы вместе посмотрели на того самого «студенческого друга», который в этот момент безмятежно отплясывал в кругу наших почти совсем не постаревших сокурсниц. И мне вдруг стало ясно, почему Бог именно Михаилу с армейской фамилией доверил богатство и именно его повысил в звании. И время его, уверен, еще придет.


В пост
я взял на себя крохотный «подвиг»: совсем не смотреть телевизор (по примеру некоторых священников). И не смотрел… дня три. Потом я на какое-то время оказался один в квартире - и тут же не выдержал. Включил. Не перед кем было рисоваться… Да и тоскливо все же без телевизора, когда ты один в доме.
Зато потом вдруг понял причину своего маленького падения - без благословения взялся! А это вдвойне тяжело, да к тому же и не смиренно. И неизвестно еще, чего от этого самочинного «подвига» больше - пользы или вреда… А когда вскоре честь по чести взял у священника благословение, уже не включал. Достало сил - когда по благословению! Раньше ведь, что там говорить, сверлила мысль, что я такой «постник»… Теперь вот не сверлит. А когда пост прошел, телевизор смотреть уже совсем не хотелось.


Вечный сюжет
В известном фильме Тарковского «Андрей Рублев» есть такой эпизод: князь узнает, что мастера, искусно «сработавшие» его палаты, едут теперь к его брату - выполнять уже его заказ. И по дороге княжьи холопы их останавливают и ослепляют, чтобы не было у младшего брата таких же роскошных хором…
Не знаю уж, выдумали ли создатели замечательного фильма этот сюжет или что-то подобное все-таки было. Но только сюжет этот вечен.
Лет десять назад талантливый самарский художник Михаил Р. получил приз на каком-то престижном международном конкурсе. Вернулся с победой - хмельной, слегка разбогатевший, счастливый… Вскоре его пьяного подкараулили в подворотне, повалили и начали пинать. «По рукам бейте»! - крикнул один из нападавших. И его топтали, топтали, стараясь размозжить ладони… Чтобы кисточку не смог держать… Чтобы больше не писал картин… Не побеждал на конкурсах… Отлежавшись в больнице, Михаил Р. написал на этот вечный сюжет картину: на холсте были изображены только переломанные, изуродованные, в бинтах, руки художника…


«Коаны» из детства
В советское время в интеллигентской среде было модно говорить о буддийских коанах… Это такие тупиковые вопросы, типа «хлопка одной ладони», которые якобы заводят «плотский» разум в тупик и порождают иное, «высшее» сознание… В своем последнем романе «Юлианна, или Игра в дочки-мачехи» Юлия Вознесенская хорошо посмеялась над этой «коаноманией»: одна его героиня, подросток, прекрасно справилась с буддийской загадкой про «хлопок»: просто ударила ладонью по столу…
А я когда читал об этом, почему-то вспомнил «коан» из своего детства… 
В детстве мы еще только готовимся жить. И окружающий нас мир причудливо преломляется в детском сознании, как запах торта во сне рисует целые замки из сладостей. Помню разговоры о тюрьме. А говорили мы о ней нередко. Кто-то из старших уже сидел или мог сесть - вот мы и говорили о ней как о той таинственной, еще неизведанной реальности, которая, может быть, кому-то еще предстоит. Ведь она, как нам тогда казалось, являлась существенной частью того взрослого мира, куда мы когда-нибудь да попадем - мы, десяти-одиннадцатилетние!
- Вот введут тебя  в камеру, захлопнут за тобой дверь, - важно рассказывал Лысый (он потом не раз сидел и сгинул по тюрьмам). - А там уголовники. И все на тебя смотрят: что ты за гусь?.. И вот они покажут тебе нарисованную на стене гитару и скажут: «Сыграй». Что надо отвечать? - он обводит нас, таких же одиннадцатилетних мальчишек, торжествующим взглядом. И продолжает свой «коан»:
- То-то что не знаешь! А надо знать - иначе… Ты отвечай так: «Настрой - сыграю!» И тогда тебя пальцем никто не тронет! Мне брат говорил…
Что там пресловутый буддийский «хлопок одной ладони» по сравнению с этим?!


Тельник для Канта
Друг Михаил С. рассказывал (он в начале восьмидесятых служил срочную в Калининграде), что у них там раз в год, когда заканчивается выпуск в местной мореходке, весь город ждет обещанного: утром Калининград просыпается и видит… памятник известного философа Иммануила Канта - в тельнике и безкозырке… Тельник на него натянули будущие капитаны… И так длится из года в год, к этому событию все готовятся заранее - курсанты ищут тельняшку подходящего размера (вообще-то, я думаю, Кант был тщедушным, как будто и родился уже старичком…), офицеры заранее распекают молодежь и грозят всевозможными санкциями «за Канта», возле каменного философа даже устанавливают патруль. А город ждет своего - тельника на Канте… И каждый год это случается. Ни один выпуск не хочет быть хуже предыдущего, и потому Кант просыпается в тельняшке. Когда-то у себя на родине, в Восточной Пруссии, в Кенигсберге, превратившемся в русский Калининград, Кант был главной достопримечательностью: выходил гулять всегда в одно и то же время (по нему немцы сверяли часы). А еще он однажды задумчиво произнес, что лишь две вещи на свете изумляют его: звездное небо над его головой и нравственный закон внутри него. Думаю, его изумила бы и третья вещь - тельняшка на его каменном бюсте и лихая матросская безкозырка на его философской голове…
Чувство юмора у Канта начисто отсутствовало, и тем забавнее вся эта ежегодная «кантиана».
Хорошо, нет памятника Гегелю где-нибудь во Пскове - а то вот бы порезвились местные десантники, обряжая его величественный бюст в пятнистый камуфляж…


Строгий муж
Это случилось со знакомой моей матери, в далекое уже от нас советское время.
Молодая женщина вышла замуж, но прожила с мужем недолго, всего около двух лет.
С самого начала семейной жизни она примечала, что вечером он часто что-то пишет в тетрадь. «Дневник ведет!» - думала она о нем уважительно в хорошие минуты. «Деньги подсчитывает!» - решала о муже в моменты раздражения. Но оказалось ни то, ни другое. Если уж Еву в Раю сгубило любопытство, то что говорить о ее дочерях, живших в «раю социалистическом»? Вот и она тоже решила полюбопытничать, что же туда записывает ее муж («а вдруг ему не понравилась моя новая юбка?»). В его отсутствие покопалась в ящике стола и нашла распухшую от записей тетрадочку.
А пролистав ее, пришла в ужас…
Он там записывал все ее прегрешения: «Опоздала на пятнадцать минут, я прождал ее на остановке». «Спросила один рубль двадцать копеек на покупку пластинки, а она стоит (посмотрел на ценнике) девяносто копеек». «Около сорока минут говорила по телефону с подругой, а обед не был разогрет». «Пересказала своей матери мои слова о…» - и т.д.
Вот бы найти сейчас эту тетрадь, сколько бы мы нашли в ней прелюбопытного, характеризующего бытовую сторону советской эпохи!
Интересно, а как бы сегодня выглядела эта самая тетрадь?
Наверное, так:
«Потратила на поездку в Анталию не тысячу у.е., как обещала, а  все полторы тысячи». «Пришла домой около двенадцати ночи - сказала, шеф заставил работать сверхурочно, а от самой пахло вином», «Смотрела эротический фильм по ночному телеканалу» и т.д.
Как изменилась жизнь!
Но список такой и правда отвратителен. И вот почему: это дело бесов - записывать грехи. Вот пусть они этим и занимаются. А мы будем каяться в наших грехах, и те будут исчезать из их распухших тетрадей.
Беда в том, что у этого строгого мужа не было предусмотрено покаяние.


«Я верю!..»
 «Папа, я верю воде!» - воскликнула моя дочь, когда проплыла на Найденном озере возле нашей дачи свои первые метры. «Я верю воде!» А нам, взрослым, надо научиться плавать в океане Божественной любви. Но для этого в любовь Божию надо крепко поверить. Не поверишь - не поплывешь!

Рис. Германа Дудичева.

Антон Жоголев
17.08.2007

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Степь да степь кругом...»

Этот случай рассказал моему отцу сосед-татарин, Юрий Шахметов. Было это в дни его молодости. Однажды он ехал по татарской степи, был летний жаркий день. И вдруг он увидел, как в чистом небе над степью ястреб гоняется за жаворонком. Это была отчаянная погоня! Жаворонок всеми силами пытался ускользнуть от преследователя, то взмывал ввысь, то прижимался в полете к земле, то крутился в горячем воздухе, но все было тщетно. Ястреб не отставал от него ,и дистанция между ними не увеличивалась. Шахметову было тягостно смотреть на это зрелище. Птичку жалко!.. Помочь обреченной птице он не мог ничем. Ни ружья не было, ничего под рукой. А преследуемая дичь заметно выдыхалась, с каждым кругом слабела. Уже не с такой легкостью, как раньше, выделывала в воздухе спасительные пируэты, и казалось - вот-вот ястреб схватит ее и прямо там, в полете, начнет отрывать от добычи куски себе на съестное... Что и говорить, завораживало это отчаянное зрелище птичьей погони! Но вдруг... Когда жаворонок совсем ослабел, он камнем кинулся ... к ногам человека! И - успел, долетел до него, упал обезсиленный на землю прямо возле Шахметова. Отдал себя  полностью в его волю. Значит, ему доверял все же больше, чем ястребу. А другого выхода у несчастной птицы просто не было. Кто еще спасет ее от ястребиного клюва и когтей? Ястреб недовольно кружил над головой Юрия. Но уж слишком приблизиться все же боялся. Хотя и добычу упускать ему не хотелось. Человек приготовился защитить пернатого друга. Слез с лошади и взял в руки уздечку: «А ну-ка, попробуй тронь!» Хищник догадался, что в этой схватке ему плохо придется, и не стал настаивать. Покружил еще какое-то время над ними и улетел восвояси. Вскоре черная точка слилась с голубизной чистого неба. А птица отлежалась на земле и, восстановив силы, сначала робко приподнялась, а потом смело взмыла в небо. Вскоре она вернулась, пролетела над Шахметовым и полетела плавно в противоположную сторону. Все! Юрий сел на лошадь и довольный продолжил свой путь.
...До мясобойни было еще далеко, и надо было уже поспешать, чтобы успеть прибыть до темноты. Ведь именно туда, на бойню, он и гнал по степи большое колхозное стадо. Коровы с быками жалобно мычали, предчувствуя гибель, и обреченно жевали сухую степную траву.


«Пятнадцать человек на сундук мертвеца...»

Эту статью не рекомендуем читать людям впечатлительным и тем, у кого слабые нервы.


Из таинственной, окутанной романтической дымкой Праги позвонил мой добрый знакомый, псаломщик Александр Римарчук. Некоторые читатели, быть может, помнят этого «рыцаря Святой Людмилы», о котором я писал два года назад, с которым познакомился возле мощей великой славянской святой. Но сейчас в его голосе звучали отнюдь не романтические ноты.


- У нас тут такие искушения! - сообщил он. - Весь город как под наркозом... Столько бесов вьется сейчас над Злата-Прагой!..


...Оказалось, к ним в город приехала необычная выставка: «Bodies Exhibition» (выставка тел) более пятнадцати «засиликоненных» трупов... Место под выставку городские власти выделили самое престижное, в галерее «Люцерн» возле Вацлавской площади (площади святого Вячеслава, покровителя Чехии). Цена на билеты была установлена высокая - 25 евро, и это остановило многих желающих посетить выставку, потом цену снизили до 15 евро - и теперь народ валом валит к гастролирующим трупам...


- Эти трупы были куплены в Китае каким-то американским профессором, - продолжил рассказ Александр. - Причем куплены именно за деньги, а не получены, например, по завещанию ныне умерших. Профессор их умело сохранил от разложения какой-то современной технологией «полимеровая охрана» и выставил забальзамированными в различных спортивных позах: играющими в волейбол, бегущими, а также испражняющимися, курящими и пр. Зрителям хорошо видны все органы - с человеческих трупов местами снята кожа! Эта выставка объехала уже полмира, ее посетило 16 миллионов человек. Но Чехия стала первой страной из бывшего советского блока, которая пустила к себе эти китайские трупы. Выставку планируют продлить аж до октября!


В чешском обществе, дошедшем едва ли не до конца в своей безкрайней толерантности, мнения об этой выставке все-таки разделились. Представители Католической церкви не одобряют такого вот попрания трупов, справедливо считая, что это оскорбляет человека - образ и подобие Божие. Ректор Карловского университета под давлением католической общественности порекомендовал (запретить было бы нетолерантно!) студентам-медикам не подрабатывать экскурсоводами на этой выставке. Многие другие, напротив, находят все новые и новые аргументы «за» - интересно, познавательно (ведь трупы выставлены практически нагишом), способствует борьбе с курением, даже напоминает о «бренности всего земного»...


- Ясно ведь: хотят все человеческое в людях задавить! - возмущается в телефонную трубку псаломщик Александр из Праги. - А чехи как под гипнозом идут и идут на эту страшную выставку. Это уже ведь не восковые фигуры, к которым нас уже вроде бы приучили, это «живые», то есть настоящие трупы людей!


Взволновал меня Александр Римарчук. И я представил, что когда-нибудь это некрофильское действо, этот «сундук мертвеца» из пиратской песенки, докатится и до России. Нашел в старой записной книжке телефон настоятеля пражского Православного храма в честь Успения Пресвятой Богородицы Архимандрита Сильвестра (Вайло) и вскоре услышал в трубке его знакомый голос:


- Для любой нации, для любой веры то, что совершается на этой выставке, имеет одно название: кощунство! Даже язычники-индейцы имеют культ предков, есть у них долина мертвых, которую они строго охраняют... Даже язычники это понимают! Тем более Христианство категорически против этого публичного поругания трупов. Бес таким образом культивирует себя в мире. Сейчас всюду взрыв интереса к экзотике, к чему-то новому, невиданному, непонятному... С ужасом нужно сказать, что ко всему этому тянется молодежь. А ведь даже место пребывания порой оскверняет человека! Игорные дома, дома разврата, места греховных развлечений всяких... И уж тем более на таких выставках оскверняется человек. Даже можно стать одержимым, придя в зал с выставленными трупами. Только сатанисты могут радоваться тому, что сейчас есть уже и такие выставки. Для них это нормально. А цель этих выставок, помимо коммерции, такая: это все предтечевы шаги врага рода человеческого, чтобы убить в людях все живое, все святое... У нас на Вацлавской площади, возле магазина Пассаж, несколько лет назад установили скульптуру, где святой Вячеслав сидел на брюхе перевернутой вверх ногами лошади! Я ходил, смотрел на это... О чем можно говорить, когда в центре Праги было такое надругательство над покровителем чешской столицы! Да и сейчас эту скульптуру не уничтожили, она хранится для всех открыто: в переходе одного из крупных чешских музеев... И это все считается образцом «высокой культуры»... Я человек не образованный, или, может, в голове у меня что-то не так, но я такой «высокой культуры» не воспринимаю...


Есть о чем подумать и нам, отбивающимся сегодня то от гей-парадов в двух российских столицах, то от испанской корриды, нацелившейся на Москву, то еще от каких-нибудь   действ, не свойственных нашим северным широтам... Но так ли мы далеко ушли от наших «пражских коллег», если уже семь десятилетий в центре русской столицы лежит вот такой же, как на злополучной выставке, «засиликоненный» труп Ильича. И целый институт работает над тем, чтобы жуткий, не нужный никому эксперимент длился дальше и дальше...


От редакции. Дорогие читатели, если  вас шокировал рекламный плакат кощунственной выставки, обращайтесь в редакцию. По вашей просьбе изображение будет удалено. Поставили мы его лишь для того, чтобы наши читатели увидели, в какую бездну зла скатывается «постхристианская» Европа... 


Рис. Валерия Спиридонова.

На снимке (внизу):
рекламная афиша выставки «Bodies Exhibition»: труп посажен на унитаз. И с этим ужасающим кощунством вполне легко мирятся в цивилизованных европейских столицах...

 

Антон Жоголев
01.06.2007

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Формула Бога»

Этот человек пришел в редакцию со статьей - и с кулаками наготове. Высокий, красивый, с одухотворенным и тонким, но несколько исступленным лицом - он недавно приехал из Парижа. И сразу к нам, со статьей. Там ему открылась «формула Бога». Он записал ее, решил, доказал. Теперь вот бытие Бога для него стало математически очевидно, как дважды два. И только одно тревожное чувство теперь не давало покоя: почему же никому дела нет до его гениального открытия?
Сам я математику никогда не любил, и мне трудно понять ту абстрактную, до предела отвлеченную красоту, которая так привлекает, по-видимому, серьезно интересующихся цифрами людей. Но передо мной был не просто математик! А человек отчаянный, готовый рыцарски служить своим математическим идеям - вплоть до кулаков. И потому я говорил с ним мягко, осторожно. Так говорят с больными или с очень несчастными людьми.
Вскоре я выяснил, что этот самарский ученый (имени его уже не припомню, было это давно) находился несколько лет на стажировке в Париже и там математическим путем дошел до истины: Бог есть! Теперь, считал он, это уже не должно быть верой, а переходит в разряд знания. Вот она, формула, смотрите: и он стал чертить какие-то цифры с квадратами и скобками на клочке случайно оказавшейся у меня на столе бумаги…
- Вы бы сходили к кому-нибудь… более компетентному, - робко вставил я свое словцо в ход его математических рассуждений. Перспектива молиться по формуле меня не радовала.
- Ходил! Без толку!.. - угрюмо ответил он, при этом недружелюбно сверкнув глазами.
Оказалось, что первым делом он пошел к своему институтскому знакомому - протоиерею Александру Урывскому, настоятелю Вознесенского собора в Самаре. В прошлом отец Александр был преподавателем Аэрокосмического университета, тоже ученым. Но разговора у них не получилось. Оказалось, отцу Александру никакие формулы не нужны - он и без них знает, что Бог есть.
- Я даже едва его не ударил!.. - воскликнул нервный посетитель и от воспоминания о той встрече судорожным движением скомкал лист. - Слушать не хочет. Говорит, верить надо… И все они так («они», как я понял, это сговорившиеся между собой священники и журналисты - математик, видно, прошелся по этому кругу уже не один раз…)
Вспоминать о встрече с бывшим коллегой было для него мучительно. Для отца Александра, видимо, тоже.
«Хорошо хоть, все-таки не ударил его», - подумал я. А сам стал решать, как бы поаккуратнее выпроводить математика. Да так, чтобы и человека не обидеть, и против истины не погрешить. Я умею, когда нужно, «занять посетителя». Терпеливо слушаю, иногда невпопад и неопределенно киваю, а когда человек уже на излете, выговорился и доволен, тихонько намекаю, что материал опубликован быть ну никак не может… Сказать же эти слова сразу нельзя, невысказанные слова ударят ему в голову... И приходится приносить маленькую жертву своим временем. Принес я ее и на этот раз.
И закрыв за ним дверь, сразу забыл об этом странном госте.
А спустя полгода случайно зашел в один самарский книжный магазин и на полке увидел большую, в мягком переплете, несуразную книгу с названием - «Формула Бога», или что-то в этом роде. Книга была явно издана «за счет автора», крохотным тиражом, каким издают свои стихи доморощенные поэты. А также гении, считающие, что для облагодетельствования человечества им достаточно лишь бросить клич, а дальше слово их эхом пронесется по всем континентам. Но почему-то это очень редко случается... Я открыл книгу. Пролистал ее. Формулы сопровождались какими-то лаконичными комментариями типа: «Обратите внимание на это место! Здесь вся суть...» А далее шла математическая абракадабра из нагромождения цифр и знаков. Я не понял в этом совершенно ничего и закрыл книгу. Покупать, естественно, не стал.
И вспомнился мне тот нервный посетитель с горящими глазами. С интеллигентным лицом и рыцарской решимостью. Стало немного жаль его. Видимо, от отчаяния издал он свой труд. Ни одна редакция не решилась его обнародовать. Ни один профессор не сказал слов благодарности. Формула эта оказалась никому не нужна… Люди предпочитали верить и молиться без формул, пусть даже и совершенных.
Я вышел на улицу. Стайка воробьев все так же купалась в летней дорожной пыли. Кошка терлась о скамейку спиной. Громыхали машины. Мир был таким же, как и до моего появления в магазине. Но что-то в нем неуловимо переменилось. Стало темнее, тревожнее на душе. Свет шел не мягкими обволакивающими пучками, а как от лампы - колюче, сухо, недобро. Формула Бога… - подумал я. И стало почему-то страшно. А что если формулу подобрать и к Нему? Вычислить все математические последствия Его воли? Что если мир - всего лишь математическая абстракция, которую задал нам одинокий Гений? Молиться формуле? Видеть в небе не птиц, а математические знаки… Вспомнилось, что еще Декарт видел в собаке лишь бегающий автомат, абсолютно бездушный и просчитанный им до мельчайших движений…
И тут в проходном дворе ко мне подбежал лохматый лающий «автомат» - дворовая псина величиной со средних размеров льва. Безцветная курчавая грива свисала на злые, но отнюдь не «просчитанные» с математической точностью глаза. Есть собаки, которые наказывают нас за те грехи, которые мы забыли исповедать. Это собаки-мстители. Они нападают сразу и молча, а потом, моментально оторвав кусок из твоей ноги или там часть штанины, так же молча скрываются в полутьме проходных дворов. Эта была другой - из лающих, собака-хозяйка. Ей справедливости захотелось: почему это чужой, да без спроса и в ее дворе... Собака остановилась впереди меня и громко залаяла, но не подступала ко мне ни на шаг. Я тоже как вкопанный остановился. Пытаюсь шагнуть вперед - собака злобно рычит и готовится к атаке. Останавливаюсь - застывает на изготовке и она. Идти вперед - значит неминуемо наскочить на собачьи клыки. Отступать еще более опасно. Собака рычала, но бросаться на меня, остановившегося, явно не собиралась. Ситуация становилась почти комичной. И нам бы еще долго пришлось вот так стоять друг возле друга в этом проулке, если бы не неожиданная помощь. Я начал про себя молиться и вдруг боковым зрением разглядел небольшую серую кошку, выглянувшую из-за детской песочницы. Кошка была настолько умна, что сразу все поняла: и мое безсилие, и вообще всю комичную глупость моего положения. И... пожалела меня. Высунула дальше свою умную мордочку из-за песочницы и подчеркнуто безцеремонно, вразвалочку пошла по двору прямо к злобной псине. От такой наглости пес потерял всякую выдержку и зарычал уже не на меня, а на кошку. Еще мгновенье, и он, напрочь забыв обо мне, бросился за своим давним, исконным врагом. Но кошка того и добивалась, чтобы отманить псину подальше от меня. Она сделала три или четыре изящных прыжка и легко, грациозно запрыгнула на дерево, обхватив лапами ствол. Причем запрыгнула не слишком высоко, а так, чтобы только собака не смогла вцепиться ей в хвост. Словно дразня, отвлекая...
Я же тем временем воспользовался тем, что дорога освободилась, и гуськом засеменил к остановке, глядя, как глупый пес тщетно скулит возле дерева... Когда я сворачивал за угол дома, наши с кошкой взгляды встретились. Моя защитница словно ждала от меня какого-то жеста благодарности, и я в растерянности опустил руки в карманы, чтобы достать их оттуда пустыми, показывая, что ничего вкусненького для нее у меня сейчас не припасено. И что теперь за мной должок - до следующей встречи...
Какие уж тут «автоматы»?!
...«Бог есть» - это еще не формула, это только аксиома. Вся формула состоит в словах: «Бог есть любовь» (Ин. 4, 8). Ничего проще и глубже никому не удалось придумать.


Буква и дух

Рассказал настоятель самарского храма, отец К.
- На службе читалось Евангельское зачало про фарисея. Потом я сказал проповедь о грехе фарисейства. Очень современном, актуальном грехе! В каждом из нас сидит этот мертвый законник, которому до людей и дела нет, лишь бы по букве все выходило правильно. Хорошо, как мне показалось, сказал. С чувством. А после службы на церковном дворе ко мне подошли трое: мужчина, женщина и мальчик. Вид у взрослых были очень расстроенный, отчаянный даже. Спрашиваю, что случилось. Они рассказывают, что крестили ребенка, назвались его крестными родителями. А когда чин крещения был уже совершен, оказалось, что они муж и жена и крестными ребенку быть не могут. Тогда священник, отец Б., стал их ругать за то, что стали они крестными, находясь в законном браке. «В этом случае брак ваш должен прекратиться! - грозно изрек священник Б. - Или живите как брат с сестрой, или же вовсе разводитесь... Таковы правила Апостольские! Духовное родство (кумовья) выше телесного...» А крестным всего-то по тридцать лет! Какое там – «как брат с сестрой»!.. На обоих лиц нет, стоят сами не свои. Да, есть такое в Апостольских правилах. Так и записано: в этом случае брак должен быть прекращен...
А вот в решениях Стоглавого собора записано, чтобы священнику в доме зеркал не иметь! Много у нас таких священников? Все вроде бы причесанные ходят...
И ведь нужно было произвести «обыск» (так это называется) перед крещением! Священник должен был расспросить кандидатов в крестные, предупредить об этом - не всем ведь известном! - правиле. Но он этого не сделал. А потом обрушил на их несчастные головы решение Апостольское... Я их как мог успокоил. Сказал: погорячился батюшка! Оставайтесь вы мужем и женой. «Кого Бог сочетал, того человек да не разлучает...» Только давайте так договоримся: только один из вас будет считаться крестным этому мальчику, а другой крестным ему не будет. Так и в свидетельстве о крещении запишем... Люди своим ушам не верили, радовались, благодарили. Словно им манна небесная с неба упала... Можно, значит, свой брак сохранить... Деток рожать да растить их в вере... Ушли успокоенные, утешенные. Решили для себя, что слово настоятеля выше слова рядового священника.
Отец Б. - пастырь ревностный, с горячей и искренней верой. Мне он как духовный сын. Вот только больно мне, что он иногда не различает букву - от духа... А ведь любовь все покрывает. Важнее всего любовь!
Я вернулся в храм, нашел отца Б., расспросил. Тот стоял на своем: раз есть такое правило, раз там записано: «брак на этом прекращается», то, стало быть, так и надо поступать. Расторгнуть этот брак, и дело с концом. Пусть в следующий раз знают, как Апостольские правила нарушать... А нечего было, не зная броду, идти ребенка крестить... Но с моим решением спорить не стал, отступился. Хотя, наверное, в этой ситуации считал себя праведным, как тот фарисей, который молился Богу: «Я такой хороший, не то что мытарь...»
Отошел я от него, и первой мыслью было: эх, хорошо бы отца Б. забрали в какой-нибудь другой храм служить... Подальше от нас... Но потом была и вторая мысль: тут-то хоть я смогу прикорот ему дать, а там - кто даст? И даст ли? Нет уж, пусть лучше здесь служит...
Да и человек он очень хороший!
...А несколько лет назад отец Б. увидел, как женщина по неразумию приоткрыла дверь в алтарь и протянула руку с записочкой.
- Убери руку, а то... отсохнет! - прокричал он в праведном гневе. Женщина изменилась в лице. Отпрянула. Со страхом, как уже на чужую, посмотрела на свою руку...
- Ой, что будет-то мне! - ойкнула она. И побежала из храма.

Рис. Валерия Спиридонова. 

Антон Жоголев
19.01.2007

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Формула Бога»

Этот человек пришел в редакцию со статьей - и с кулаками наготове. Высокий, красивый, с одухотворенным и тонким, но несколько исступленным лицом - он недавно приехал из Парижа. И сразу к нам, со статьей. Там ему открылась «формула Бога». Он записал ее, решил, доказал. Теперь вот бытие Бога для него стало математически очевидно, как дважды два. И только одно тревожное чувство теперь не давало покоя: почему же никому дела нет до его гениального открытия?
Сам я математику никогда не любил, и мне трудно понять ту абстрактную, до предела отвлеченную красоту, которая так привлекает, по-видимому, серьезно интересующихся цифрами людей. Но передо мной был не просто математик! А человек отчаянный, готовый рыцарски служить своим математическим идеям - вплоть до кулаков. И потому я говорил с ним мягко, осторожно. Так говорят с больными или с очень несчастными людьми.
Вскоре я выяснил, что этот самарский ученый (имени его уже не припомню, было это давно) находился несколько лет на стажировке в Париже и там математическим путем дошел до истины веры: Бог есть! Теперь, считал он, это уже не должно быть верой, а переходит в разряд знания. Вот она, формула, смотрите: и он стал чертить какие-то цифры с квадратами и скобками на клочке случайно оказавшейся у меня на столе бумаги…
- Вы бы сходили к кому-нибудь… более компетентному, - робко вставил я свое словцо в ход его математических рассуждений. Перспектива молиться по формуле меня не прельщала.
- Ходил! Без толку!.. - угрюмо ответил он, при этом недружелюбно сверкнув глазами.
Оказалось, что первым делом он пошел к своему институтскому знакомому - протоиерею Александру Урывскому, настоятелю Вознесенского собора в Самаре. В прошлом отец Александр был преподавателем Аэрокосмического университета, тоже ученым. Но разговора у них не получилось. Оказалось, отцу Александру никакие формулы не нужны - он и без них знает, что Бог есть.
- Я даже едва его не ударил!.. - воскликнул нервный посетитель и от воспоминания о той встрече судорожным движением скомкал лист. - Слушать не хочет. Говорит, верить надо… И все они так («они», как я понял, это сговорившиеся между собой священники и журналисты - математик, видно, прошелся по этому кругу уже не один раз…)
Вспоминать о встрече с бывшим коллегой было для него мучительно. Для отца Александра, видимо, тоже.
«Хорошо хоть, все-таки не ударил его», - подумал я. А сам стал решать, как бы поаккуратнее выпроводить математика. Да так, чтобы и человека не обидеть, и против истины не погрешить. Я умею, когда нужно, «занять посетителя». Терпеливо слушаю, иногда невпопад и неопределенно киваю, а когда человек уже на излете, выговорился и доволен, тихонько намекаю, что материал опубликован быть ну никак не может… Сказать же эти слова сразу нельзя, невысказанные слова ударят ему в голову... И приходится приносить маленькую жертву своим временем. Принес я ее и на этот раз.
И закрыв за ним дверь, сразу забыл об этом странном госте.
А спустя полгода случайно зашел в один самарский книжный магазин и на полке увидел большую, в мягком переплете, несуразную книгу с названием - «Формула Бога», или что-то в этом роде. Книга была явно издана «за счет автора», крохотным тиражом, каким издают свои стихи доморощенные поэты. А также гении, считающие, что для облагодетельствования человечества им достаточно лишь бросить клич, а дальше слово их эхом пронесется по всем континентам. Но почему-то это очень редко случается... Я открыл книгу. Пролистал ее. Формулы сопровождались какими-то лаконичными комментариями типа: «Обратите внимание на это место! Здесь вся суть...» А далее шла математическая абракадабра из нагромождения цифр и знаков. Я не понял в этом совершенно ничего и закрыл книгу. Покупать, естественно, не стал.
И вспомнился мне тот нервный посетитель с горящими глазами. С интеллигентным лицом и рыцарской решимостью. Стало немного жаль его. Видимо, от отчаяния издал он свой труд. Ни одна редакция не решилась его обнародовать. Ни один профессор не сказал слов благодарности. Формула эта оказалась никому не нужна… Люди предпочитали верить и молиться без формул, пусть даже и совершенных.
Я вышел на улицу. Стайка воробьев все так же купалась в летней дорожной пыли. Кошка терлась о скамейку спиной. Громыхали машины. Мир был таким же, как и до моего появления в магазине. Но что-то в нем неуловимо переменилось. Стало темнее, тревожнее на душе. Свет шел не мягкими обволакивающими пучками, а как от лампы - колюче, сухо, недобро. Формула Бога… - подумал я. И стало почему-то страшно. А что если формулу подобрать и к Нему? Вычислить все математические последствия Его воли? Что если мир - всего лишь математическая абстракция, которую задал нам одинокий Гений? Молиться формуле? Видеть в небе не птиц, а математические знаки… Вспомнилось, что еще Декарт видел в собаке лишь бегающий автомат, абсолютно бездушный и просчитанный им до мельчайших движений…
И тут в проходном дворе ко мне подбежал лохматый лающий «автомат» - дворовая псина величиной со средних размеров льва. Безцветная курчавая грива свисала на злые, но отнюдь не «просчитанные» с математической точностью глаза. Есть собаки, которые мстят нам за те грехи, которые мы забыли исповедать. Это собаки-мстители. Они нападают сразу и молча, а потом, моментально оторвав кусок из твоей ноги или там часть штанины, так же молча скрываются в полутьме проходных дворов. Эта была другой - из лающих, собака-хозяйка. Ей справедливости захотелось: почему это чужой, да без спроса и в ее дворе... Собака остановилась впереди меня и громко залаяла, но не подступала ко мне ни на шаг. Я тоже как вкопанный остановился. Пытаюсь шагнуть вперед - собака злобно рычит и готовится к атаке. Останавливаюсь - застывает на изготовке и она. Идти вперед - значит неминуемо наскочить на собачьи клыки. Отступать еще более опасно. Собака рычала, но бросаться на меня, остановившегося, явно не собиралась. Ситуация становилась почти комичной. И нам бы еще долго пришлось вот так стоять друг возле друга в этом проулке, если бы не неожиданная помощь. Я начал про себя молиться и вдруг боковым зрением разглядел небольшую серую кошку, выглянувшую из-за детской песочницы. Кошка была настолько умна, что сразу все поняла: и мое безсилие, и вообще всю комичную глупость моего положения. И... пожалела меня. Высунула дальше свою умную мордочку из-за песочницы и подчеркнуто безцеремонно, вразвалочку пошла по двору прямо к злобной псине. От такой наглости пес потерял всякую выдержку и зарычал уже не на меня, а на кошку. Еще мгновенье, и он, напрочь забыв обо мне, бросился за своим давним, исконным врагом. Но кошка того и добивалась, чтобы отманить псину подальше от меня. Она сделала три или четыре изящных прыжка и легко, грациозно запрыгнула на дерево, обхватив лапами ствол. Причем запрыгнула не слишком высоко, а так, чтобы только собака не смогла вцепиться ей в хвост. Словно дразня, отвлекая...
Я же тем временем воспользовался тем, что дорога освободилась, и гуськом засеменил к остановке, глядя, как глупый пес тщетно скулит возле дерева... Когда я сворачивал за угол дома, наши с кошкой взгляды встретились. Моя защитница словно ждала от меня какого-то жеста благодарности, и я в растерянности опустил руки в карманы, чтобы достать их оттуда пустыми, показывая, что ничего вкусненького для нее у меня сейчас не припасено. И что теперь за мной должок - до следующей встречи...
Какие уж тут «автоматы»?!
...«Бог есть» - это еще не формула, это только аксиома. Вся формула состоит в словах: «Бог есть любовь» (Ин. 4, 8). Ничего проще и глубже никому не удалось придумать.


Буква и дух

Рассказал настоятель самарского храма, отец К.
- На службе читалось Евангельское зачало про фарисея. Потом я сказал проповедь о грехе фарисейства. Очень современном, актуальном грехе! В каждом из нас сидит этот мертвый законник, которому до людей и дела нет, лишь бы по букве все выходило правильно. Хорошо, как мне показалось, сказал. С чувством. А после службы на церковном дворе ко мне подошли трое: мужчина, женщина и мальчик. Вид у взрослых были очень расстроенный, отчаянный даже. Спрашиваю, что случилось. Они рассказывают, что крестили ребенка, назвались его крестными родителями. А когда чин крещения был уже совершен, оказалось, что они муж и жена и крестными ребенку быть не могут. Тогда священник, отец Б., стал их ругать за то, что стали они крестными, находясь в законном браке. «В этом случае брак ваш должен прекратиться! - грозно изрек священник Б. - Или живите как брат с сестрой, или же вовсе разводитесь... Таковы правила Апостольские! Духовное родство (кумовья) выше телесного...» А крестным всего-то по тридцать лет! Какое там - как брат с сестрой!.. На обоих лиц нет, стоят сами не свои. Да, есть такое в Апостольских правилах. Так и записано: в этом случае брак должен быть прекращен...
А вот в решениях Стоглавого собора записано, чтобы священнику в доме зеркал не иметь! Много у нас таких священников? Все вроде бы причесанные ходят...
И ведь нужно было произвести «розыск» (так это называется) перед крещением! Священник должен был их расспросить, предупредить об этом - не всем ведь известном! - правиле. Но он этого не сделал. А потом обрушил на их несчастные головы решение Апостольское... Я их как мог успокоил. Сказал: погорячился батюшка! Оставайтесь вы мужем и женой. «Кого Бог сочетал, того человек да не разлучает...» Только давайте так договоримся: только один из вас будет считаться крестным этому мальчику, а другой крестным ему не будет. Так и в свидетельстве о крещении запишем... Люди своим ушам не верили, радовались, благодарили. Словно им манна небесная с неба упала... Можно, значит, свой брак сохранить... Деток рожать да растить их в вере... Ушли успокоенные, утешенные. Решили для себя, что слово настоятеля выше слова рядового священника.
Отец Б. - пастырь ревностный, с горячей и искренней верой. Мне он как духовный сын. Вот только больно мне, что он иногда не различает букву - от духа... А ведь любовь все покрывает. Важнее всего любовь!
Я вернулся в храм, нашел отца Б., расспросил. Тот стоял на своем: раз есть такое правило, раз там записано: «брак на этом прекращается», то, стало быть, так и надо поступать. Расторгнуть этот брак, и дело с концом. Пусть в следующий раз знают, как Апостольские правила нарушать... А нечего было, не зная броду, идти ребенка крестить... Но с моим решением спорить не стал, отступился. Хотя считал себя праведным, как тот фарисей, который молился Богу: «Я такой хороший, не то что мытарь...»
Отошел я от него, и первой мыслью было: эх, хорошо бы отца Б. забрали в какой-нибудь другой храм служить... Подальше от нас... Но потом была и вторая мысль: тут-то хоть я смогу прикорот ему дать, а там - кто даст? И даст ли? Нет уж, пусть лучше здесь служит...
А несколько лет назад отец Б. увидел, как женщина по неразумию приоткрыла дверь в алтарь и протянула руку с записочкой.
- Убери руку, а то... отсохнет! - прокричал он в праведном гневе. Женщина изменилась в лице. Отпрянула. Со страхом, как уже на чужую, посмотрела на свою руку...
- Ой, что будет-то мне! - ойкнула она. И побежала из храма.

Антон Жоголев
23.12.2006

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Судьба человека. Валерий Рязанов.

С Валерой Рязановым я «здравкался» лет пятнадцать. А по-настоящему узнал его за четыре месяца всего до его таинственного исчезновения. Его знала (сейчас уже начала забывать), без преувеличения, вся губерния. Был он телевизионным жителем, одним из тех немногих «говорящих голов», из уст которых мы изо дня в день узнавали о самарских событиях: презентациях, выставках, матчах, молебнах. Был он мал ростом, и когда встречался вживую (на тех же самых презентациях), сразу в голову приходила мысль: наверное, и полез в экран, чтобы скрыть этот свой физический недостаток. Телевизор ведь ежедневно творит свои технотронные «чудеса»: глупых производит в умники, пожилых - в молодые, коротышек - едва ли не в великаны... Но Валера попал на экран по другой причине: он был особенно, «по-моцартовски» талантлив! Еще был он очень похож на последнего русского Царя - Николая II. Сам Валера позднее мне рассказал, что однажды снимал приехавшего к нам вместе с восковыми фигурами столичного фигляра - «двойника» Царя-Мученика. И тот был похож на Царя гораздо меньше, чем наш самарский телерепортер. Оба «двойника» поладили меж собой и даже сфотографировались на память. Потом первый предложил второму работать вместе. Валера, естественно, отказался. Но не отказался выпить со своим «тезкой». Была у него такая русская слабость... Она его и сгубила... Но ведь не только она!
Как-то незаметно Валера пропал с эфира. Теперь другие «говорящие головы» вещали с телеэкранов, а его русой «царской» бородки что-то стало не видно. Но «отряд не заметил потери бойца» - телеведущих ведь, по большому счету, не замечают. В экране торчат уже давно не они, а лишь виртуальный слепок с живой и конкретной личности. Телевидение - могучая технологическая магия, чем-то похожая на тот особый мир, который описывал Толкиен, когда хоббит надевал на себя магическое кольцо... Чем больше ты ТАМ, тем самого тебя меньше!
Между телевизором и Валерой произошел тихий, невидимый миру конфликт. Валера не согласился полностью исчезать и постепенно раствориться без остатка в телевизионном зазеркалье. И - выпал. Нет более жалкого зрелища, чем бывшие милиционеры или бывшие политики. Ничего другого в своей жизни они, как правило, не умеют, и им трудно найти себя в новом качестве. Но хуже всего приходится бывшим телеведущим. Их еще узнают, но уже все реже. Образ тускнеет, а адреналина по-прежнему требует каждая жилка в тебе. И дать его может только экран. Кто сказал, что публичная профессия не наркотик?  И  вот постепенно начинаются ломки... Валера, кажется, крепко запил. Не он первый, и не он последний сходил вот так со стези известности и благополучия.
В Страстную Пятницу 2005 года я увидел его на выносе Плащаницы в Кирилло-Мефодиевском соборе. И почти что не поверил своим глазам: ничего телевизионного в нем не осталось... Он стал как будто бы еще меньше, чем был. Как-то осунулся и истрепался. Весь лоск сошел с него, как с гуся вода. Видно было, что он за это время перенес очень много. Он рассказал, что почти полгода провалялся в больницах - за это время потерял и семью, и работу, и здоровье... Но обрел он нечто такое, что почти обезценило все эти потери: ВЕРУ! Я порадовался за него, еще не ведая, что судьба, сделав зигзаг, вновь нас столкнет на каком-то немыслимом вираже. Вскоре Валера пришел проситься на работу в «Благовест».
До чего же приятен в общении оказался этот хрупкий «телеинвалид»! Самые суровые Православные, закутанные в платки или густые бороды, вдруг расцветали улыбками в его присутствии. Был он настолько скромен, так необычайно добр, как-то по-особому беззащитен, что его не хотелось «учить», «смирять», «воцерковлять», а только - любить и жаловать. Помню, как он рассказывал про свои хождения в другие редакции: «пишешь талантливо, но не в формате», - отвечали всюду. Он как-то не попадал в общий тон. Пока он валялся по больничным палатам, мир здорово переменился. Потом одна бывшая сослуживица посоветовала: не теряй времени, а иди лучше в «Благовест». Он и пришел. И за какую-то пару-тройку встреч стал нам родным и близким. Еще у него появилось дело. Он стал строчить в своей утлой комнатенке-малосемейке (удел всех «бывших» людей) воспоминания о своей жизни. Многие читатели их еще не забыли: «Как лань желает на источники вод...» С какой искренностью, с какой болью и одновременно с каким мягким юмором писал он о своем пути к вере, о своем «семидесятнутом» поколении, первом из ушибленных перестройкой, о работе на телевидении... Последний очерк был о его дочери Маше, больной ДЦП. Многие мне признавались потом, что читали его со слезами.
Очерк был и правда последний. Валера проработал в «Благовесте» всего три дня. Потом перестал ходить на работу. Мы думали - по болезни, и терпеливо ждали. Потом оказалось, что наш товарищ подпал под прежние греховные привычки. Вскоре мы окончательно поняли, что работать у нас Валера не сможет. Когда он писал заявление «по собственному желанию», у него тряслись руки. У меня слезы наворачивались на глаза. Пытался быть строгим, но не получалось. Мы договорились, что Валерий будет работать внештатно: а мы постараемся платить по максимуму, знали ведь, как он нуждался. Потом выяснилось, что в этой его нужде не одни мы приходили к нему на помощь: протоиерей Геннадий Феоктистов из самарского храма Трех Святителей буквально подкармливал оголодавшего «телезвезду»... Никто из нас не думал тогда, что скоро все оборвется.
Валера пришел в последний раз в октябре, перед праздником Ташлинской иконы Божией Матери «Избавительница от бед». Попросил направить его в командировку на праздник. Мы дали ему фотоаппарат и диктофон. Попили чаю. Был он не очень здоров и как-то уж слишком потерт. Все попытки куда-то еще устроиться не удавались. Опять слышал всюду про «неформат».
Это была последняя наша встреча. Первые месяцы мы еще ждали, что он вот-вот появится на горизонте. Но он все не появлялся. Один из нас съездил к нему домой. Соседи сказали, что его давно уже не было. Потом поехала другая сотрудница. Кроме пустых бутылок в незапертой холостяцкой комнате ничего не обнаружила. Потом к поискам подключился отец Геннадий. И тоже тщетно. Затерялся Валера. Местные алкаши в каком-то занюханном баре и те сокрушались: давно не видать! Так закончилась карьера, наверное, лучшего из самарских телевизионщиков.
С тех пор он снился мне всего один раз. Видел я его в уютном доме, и он мне рассказал, что живет тут уже давно, у какой-то милой и любящей его женщины. Возвращаться к нам не собирается.
Потом он приснился другой сотруднице, Ирине Кузнецовой. И тоже в какой-то живописной деревне - среди полей и лесов. Вышел радостный и красивый из аккуратного деревянного домика, сказал о себе: «Мне тут хорошо!» Показал на старинный храм и сказал, что теперь он тут псаломщиком служит и еще стоит у подсвечника. Они вместе зашли в тот благолепный храм, на ходу говоря о его послушании в этой церкви. Он даже звал нас к себе в гости в том замечательном сне...


Чему нас учат в школе?

Полгода назад я приобрел в церковной лавке книгу известной писательницы Евгении Тур «Катакомбы». Книга издана в крупном столичном Православном издательстве и повествует о римских Христианах первых веков. Несколько лет назад мне довелось побывать в римских катакомбах - и потому захотелось больше узнать о том времени. Интересная, к слову сказать, книга. И все бы в ней хорошо, если бы на одной странице я не увидел совершенно жуткую, кощунственную карикатуру на Самого Христа: вместо Него на распятии было изображено... Нет, не буду даже и пересказывать, что я там увидел, чтобы не множить кощунство. Под рисунком объяснялось, что именно так противники Христиан клеветали на только что появившуюся новую религию... Сначала я просто вырезал это изображение из книги и саму карикатуру сжег. Потом и книгу решил не дочитывать. Просто в руки брать не хотелось после такого!
Вскоре история эта забылась. А вспомнить о ней мне пришлось совсем недавно, когда в редакцию пришла Галина Опарина со своей дочерью-школьницей Вероникой. Они принесли учебник истории древнего мира за 5-й класс под редакцией А. Вигосина, Г. Годера и И. Свенцицкой, по которому девочка учится в самарской школе № 29. Они открыли учебник и в главе, повествующей о раннем Христианстве, я вновь увидел уже знакомую - кощунственную и отвратительную карикатуру. Под ней была соответствующая подпись: «Древняя карикатура на Христиан. Их враги говорили, что будто бы Христиане почитают Бога с головой осла». Вот, кажется, и все, что решили сообщить школьникам так называемые историки! Нет, правда, чуть ниже, после корявого пересказа атеистическим языком нескольких фактов из «биографии» Господа нашего Иисуса Христа значилось и такое: «Христиане верили (вот так: почему-то в прошедшем времени... - А.Ж.), что души людей, страдавшие при жизни, попадут после смерти на небо, где будут блаженствовать». И - все! Далее пошел подробный рассказ о буддизме и конфуцианстве. Карикатур там, понятное дело, не было.
Я посоветовал девочке и ее маме аккуратно вырезать карикатуру из учебника. Но проблемы это, естественно, не решает. Вспомнился совсем недавний карикатурный скандал, когда весь мусульманский мир поднялся против зарвавшихся либеральных газетчиков, посмевших оскорблять карикатурами основателя ислама. А что же Христиане? Ведь карикатуры на Христа публикуются не где-нибудь, а в изданных самими Православными книгах! В учебниках, по которым учат наших детей...
Из трех соавторов злополучного учебника первые двое мне неизвестны. А вот Свенцицкая (может быть, даже - родственница известного духовного писателя и исповедника Православия священника Валентина Свенцицкого!) еще в советские времена была видной атеисткой, специалистом по древним Христианам. Видимо, именно ей и принадлежит сомнительная «честь» в появлении гнусной карикатуры! Какую же ненависть надо иметь ко Христу, чтобы вот так проиллюстрировать и без того скупые, вынужденные слова о Спасителе! Вот оно, то самое толерантное «религиоведение», которое нам предлагают вместо «Основ Православной культуры»! А мы еще спорим, нужно ли нам Православие в школах...
...Всем пятиклашкам и их родителям советую: 261-ю страницу из этого учебника вырвите целиком, если вам не захочется возиться с конкретной карикатурой. А если есть время и желание, то не сочтите за труд: отправьте эту страничку в Министерство образования. Со своим, разумеется, комментарием, а не с тем, что поставлен историками под карикатурой.


На снимке: Валерий Рязанов берет интервью у Владимира Каданникова, тогда председателя совета директоров ОАО «АвтоВАЗ». Наверное, впервые в профессии первым на этом снимке для нас стал не интервьюируемый, известнейший в нашей губернии человек, а журналист. В конце девяностых годов, когда был сделан этот снимок, Валерий был еще вполне преуспевающей «телезвездой».

Антон Жоголев
15.12.2006

    Господи, помилуй раба Твоего Валерия и дочь его болящую Марию!

    а можно ли познакомиться с его творчеством ? может что нибудь осталось ?

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности



В метро

я езжу очень редко, да и то в Москве. А тут перед началом зимы решили мы с женой и дочкой съездить на самарский Кировский рынок за зимней одежкой. В субботу по первому снегу пошли к метро. На станции «Спортивная» мне сразу бросился в глаза отмороженный, наглый плакат - «Фестиваль эротики и юмора». На нем полуголая девица недвусмысленно «отдавалась» какому-то похотливому юмористу... Скривился, конечно, внутренне, но все же прошел мимо. К чему портить себе выходной день? Да и скандала в присутствии дочери не хотелось. Вдруг да она не заметила этот плакат? Но жена не выдержала. «Ты это видел? - воскликнула она. - Я уже три таких сорвала на остановках. Ты просто не представляешь...» Я не дослушал о том, чего я «не представляю». Остановился и резко ей ответил:
- Тут тебе не остановка! Тут милиция всюду и видеокамеры. В метро просто так ничего не сорвешь.
И... хотел было опустить монетку в турникет, чтобы уйти поскорее прочь от этого вызывающего плаката. Но что-то меня остановило. Подошел к работнице метро, наблюдавшей за турникетом. Показал на плакат. Она равнодушно кивнула в сторону, где  находилось окошко для продажи жетонов. Там за это отвечают... Пошел туда. И началось... Вскоре выбежала маленького роста, но горластая «начальница», да еще с помощницами, и начала кричать на всю ивановскую, чтобы я не смел и помыслить сорвать этот плакат! Тогда меня тут же сдадут в милицию, а ее... премии лишат! И не мое это дело указывать, какие им тут плакаты вывешивать... Но отступать было уже поздно.
Чем громче напирала «начальница» - русская женщина и наверняка крещеная (да еще и в церковь, небось, заглядывающая «для порядка» по праздникам...), тем становилось понятнее: раз миром договориться не удалось, придется идти в милицию. Но - уже после бала... Подошел и на глазах у всех сорвал плакат с обнаженкой. Не весь, а только ту его часть, где был запечатлен свальный грех. Объяснил: «Не хочу, чтобы это видела моя дочь...» А дочь восьмилетняя жалась к маме и уже давно была готова заплакать...
Все на мгновенье застыли от моей вынужденной наглости. Потом заголосили еще громче. «Милицию! Зовите милицию!» - кричала начальница. А вторая, равнодушная, ей негромко шепнула (но так, что услышала моя жена): «Побойся Бога, Семеновна (а может, Ивановна)!.. Какая еще милиция?»
Мы было пошли к турникету, оставив на поле боя полуоторванный плакат. «Сорвите, совсем его сорвите, раз начали», - предложил нам кто-то из администрации. Жена уверенно подошла к плакату и довершила начатое. Сорвала.
Мы двинулись к турникету. Но тут словно легион бесов ворвался в малорослую начальницу. «Безсовестные!.. - исступленно закричала она. - У вас совсем стыда нет! Вон что делаете... Плакаты срываете... Вот, девочка, гляди, какая у тебя мама... Да, учись у нее!..» Мы не спорили, молча спустились в метро, а сверху еще долго доносились до нас истошные крики бесноватой. Крепко мы их раззадорили!
Дочь немного повеселела, а меня слегка знобило от всего случившегося. Особенно от того,  что женщина именно нас обвинила в... «безсовестности». Грустные мысли посетили меня в тот миг: не только ведь за страх, но и за совесть сражалась с нами за тот плакат одержимая «начальница»!.. Какие все-таки замечательные, на все готовые «кадры для антихриста» пылятся зазря в самарской подземке... Но ведь та, равнодушная, все-таки удержала ее от вызова милиции!
- Ты просто к плакату не пригляделся как следует... А там у этих негритянок, что сзади изображены с открытыми пастями, на языках такое приделано... для содомского блуда... Настолько отвратительно... Это просто невозможно терпеть...
А ведь терпим. И не такое стерпим! Себя я, увы, знаю... Если бы не жена и дочь - молча прошел бы мимо, спустился в подземку. Что-то все же отбили и вытрясли из наших душ.
- Папа, мы все-таки победили, - сказала мне на обратном пути, из-под новой пушистой шапки, дочь. - Но я так боялась, что тебя заберут в милицию... И только молилась: «Боженька, защити!»
...Действительно, странно, что перед входом в метро не было в тот момент ни одного милиционера. Куда они подевались-то? Когда мы выходили на все той же «Спортивной», на месте плаката зияло пустое место. А скучающий молодой милиционер переминался с ноги на ногу возле того самого турникета.

«Самарские судьбы»

Сейчас всюду рекламируется телевизионный проект «Самарские судьбы». На рекламных щитах мы каждый день видим Чапаева и Тухачевского, Митрополита Иоанна и Высоцкого... А я хочу рассказать о Круглове.
Ну кто же не знает Мишу Круглова?! Журналисты в губернии его знают все. Кроме, конечно, совсем уж юных. Когда-то в перестройку он был «золотым пером» в самом тиражном и бойком еженедельнике. Но знают и помнят его не только и не столько за статьи. Жил он безшабашно и весело. Неслабо пил. Был всегда открытым, талантливым, ярким. Иногда - резким и грубым, но трусливым и пакостным - никогда. А потом запропал куда-то. Не слышал о нем я несколько лет. Общие знакомые как-то неопределенно говорили о Круглове. Мол, он все так же, а что «так же» - не уточняли.
...Помню, как на заре перестройки выпала ему честь делать одну из первых «независимых» газет - «Провинция». В нее нужно было поставить статью про Самарский собор, и он попросил меня написать об этом. Очень просил: «Пусть там будут такие слова - «взорванный большевиками храм...» Именно так вот и напиши: «большевиками!..» Я его просьбу выполнил. Сейчас уже трудно понять, почему это было так уж важно. Но перестройка тогда еще только начиналась. Впереди был и август 91-го, и октябрь 93-го... А когда он написал самую первую статью про Православное Рождество, это было новое слово в самарской журналистике. И сказал его не я, как, наверное, кто-то мог бы подумать, а Михаил. Ту его статью я, конечно, читал, и она мне понравилась. Впервые в крупной газете заговорили о Православном празднике всерьез, не только как о народной традиции - но и как о Светлом Чуде! И очень огорчало Круглова, что Владыка Иоанн (впоследствии Митрополит Санкт-Петербургский) потом звонил в редакцию и высказал недовольство последней фразой в материале: «А рядом, возле храма, - трактор гусеницами калечил то, что еще недавно было домом...» Владыке не понравилось, что такое вот негативное «пятнышко», к Церкви не относящееся, омрачит людям радость праздника... Прав был Владыка! Ни к селу ни к городу была эта «красивая» фраза!.. Но Михаил тогда этого не понимал и потому сердился. «Я планку поднял! - говорил он мне. - А тут к какому-то пустяку придираются...» Чтобы понять, что в духовной жизни (как и в духовной журналистике) нет пустяков, должно было еще пройти немало времени.
Помню его рассказ:
 - В храм пришли мы с Лаврентьевым (это фотограф) рано-рано, с первыми прихожанами. Была совсем ночь. И снег так скрипел, и так все таинственно, тихо... А в церкви нас уже ждал староста, крепкий такой старик, из тех, которых ничем не возьмешь.
- Как это - ничем? - спросил я.
- Ну то есть совсем ничем: ни водкой, ни деньгами, ни женщинами... Верующий! Он-то нам все и объяснил, и показал.
А мне так захотелось вдруг превратиться в такого же «крепкого старика» - чтобы и меня вот так же ничем «не взяли»... Забавным было тогда такое желание, хотя и искренним. А от его осуществления я равно далек как тогда, так и сейчас...
Со стариком мы этим потом познакомились. Красивый, благообразный. Духовно цельный и сильный. Представляю, какое он произвел впечатление на полубогемных журналистов...
- А в конце (тут голос Михаила едва ли не задрожал) все к кресту прикладывались. Все!
В храме все оказались верующими... (это, наверное, больше всего подивило журналистов из тогдашней «молодежки»).
И вот я увидел его в коридоре нашей организации смирно сидящим в кожаном кресле «для ожидающих посетителей», да еще в какой-то чуть ли не мусульманской шапочке. Я насторожился: неужели «духовные поиски» завели его не в ту степь? Но он не удивился моему вопросу и молча приподнял тюбетейку: «На, смотри...» Под ней был совершенно лысый череп со швом от операции.
- Рак у меня, - спокойно сказал он.  - Приходится вот эту тюбетейку носить...
Мы разговорились. Он сказал, что недавно похоронил свою жену, Екатерину, сказал и о том, как переносит болезнь.
- Уже год как совсем не пью, - строго сказал он.
Из журналистики он ушел, так как писать не получается из-за здоровья... Меня удивило то, как он твердо, мужественно говорит о своей болезни...
А через два месяца он мне позвонил и попросил о встрече. Я, конечно, согласился. Признаюсь, сразу подумал, что Михаил идет деньги просить. А он вошел и так же уверенно, крепко пожал мне руку. «Что, наверное, думаешь, я пришел к тебе деньги просить? Сейчас про меня многие так думают...» Я промямлил: нет, мол, Миша, и в уме у меня такого никогда не было... А сам мысленно прикидывал, сколько же все-таки смогу ему одолжить... Но Михаил и правда пришел не за этим.
- В церковь стал ходить. Часто. Причащался и исповедовался, - твердо, едва ли не по-армейски, доложил он.  - Хочу спастись.
- Исцелиться? - все так же неуверенно предположил я. В моем голосе он мог услышать нотку сомнения...
- Нет, не только. Хочу в Царствие Небесное. Душу спасти хочу. Ну и исцелиться, конечно, тоже. В Ташлу вот ездил, к источнику...
Тут стало ясно, что духовные поиски, хотя и таким вот тяжелым кружным путем, но привели его все-таки куда надо.
Далее он спрашивал о том, как готовиться к исповеди и Причастию, про пост и про все то, о чем обычно спрашивают люди, только-только переступившие порог храма. Я узнавал - и одновременно не узнавал в собеседнике прежнего Круглова.
Потом мы договорились, что я помогу ему встретиться со священником, и Михаил сможет как следует, без спешки обо всем батюшку расспросить. Через день он познакомился с отцом Сергием Гусельниковым (храм, где он служит, как раз находится возле онкоцентра, и Михаилу удобно было прийти именно туда).
Больше мы не виделись и не перезванивались, и я забыл о нашей встрече. А когда через пару недель увидел священника Сергия Гусельникова, то поинтересовался, встречался ли с ним Круглов.
- Конечно, встречался, - ответил он. - Замечательная была встреча. К нам ведь обычно зачем подходят? Поплакаться, о житейских бедах поговорить... А тут я даже опешил, когда меня не о «квартирном вопросе» спрашивают, а о том, как душу свою для Вечности приготовить...
Вскоре отец Сергий окрестил двух его приемных дочерей.
А Михаилу я позвонил, когда эта заметка о лучшем, быть может, самарском журналисте была почти готова. И сказал о намерении написать о нем в Православной газете.
- Я тебе доверяю... - только и ответил он.


 «Называйте хлеб по имени!»

- Здравствуйте, это вам Анна из Самары позвонила... У вас в прошлом номере в «Тропинке» рассказ был опубликован, «Хапок». Про хлеб.
- Да, и что-то там не так?
- Не так! Очень даже не так. Вы в рассказе везде тот хлеб военной поры «черным» называете. А он не черный - он ржаной! Владыка Мануил (Митрополит Куйбышевский + 1968 г.) строго-настрого нам запрещал хлеб «черным» или «белым» называть, а только ржаным или пшеничным. Строго-настрого! Да вы присмотритесь к хлебу, разве он черный? И вообще, вот говорят: «черная туча». Но вы посмотрите в небо: какая же она черная? Она серая, свинцовая, какая угодно, но только не черная. Но с тучами это еще куда ни шло. А уж хлеб, святыню нашу, надо всем уважать. Называйте хлеб по имени: ржаной!
- Благодарим  за совет, Анна. Раз уж Владыка Мануил так велел, будем исполнять.

Рис. Валерия Спиридонова

Антон Жоголев
08.12.2006

    Все же назвать женщину бесноватой и одержимой — не слишком ли?

    Газета «Провинция» выходила в 1990 году. Это была первая независимая газета Самары. Начинали ее делать два, выпускника Куйбышевского университета, филологи Круглов М.А. и Перов Г.М.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Батюшка-Царь, дорисуй нолик!»
В Рязани мне рассказали такую историю. Один священник строит на окраине города большой Александро-Невский храм. И случилось такое: из Челябинской области отправили в Рязань машину с металлом для купола храма, машина была уже в пути, как вдруг с Урала позвонили настоятелю и сказали, что за это время цены неожиданно поднялись и надо доплатить еще пятьсот тысяч рублей, иначе машина вернется обратно… Что делать? Времени почти не оставалось. Батюшка кинул клич по прихожанам - и люди понесли кто сто рублей, кто пятьсот. Но это проблему, конечно же, не решало. Батюшка встал на ночную молитву, и утром одна прихожанка принесла ему пятьдесят тысяч рублей. Но и этого было мало. И тут священник вспомнил историю про Святого Царя Николая…
…К Царю без доклада входила простая русская женщина - архангельская крестьянка, его кормилица. Царь ее всегда принимал. Придет она, поговорит с Царем, про здоровье спросит, гостинчик передаст, а потом уже дает ему списочек: там имена таких же, как она, простых людей, нуждающихся в царской помощи. Знали подданные: Царь кормилице не откажет. И просили ее походатайствовать перед Царем. Написано было примерно так: «Крестьянин Анисим - сгорел дом». И рядом необходимая сумма: «50 рублей». «Дьякон Петр - украли корову, 10 рублей», и так далее. Батюшка Царь возьмет этот листок, повертит его перед глазами и отдаст кормилице, предварительно написав на нем: «Оплатить из казны».
Кормилица со слезами благодарит Царя. А он ей говорит:
- Ты вот что… Нолик везде дорисуй…
- Как это, нолик? Батюшка-Царь, деньги-то ведь и без того большие…
- Ну я же все-таки Царь! - ответит он ей с улыбкой. И она своей рукой ко всем цифрам дорисует нолик, и только потом уже в канцелярию отнесет…
Вот об этом случае вспомнил священник, подошел к иконе Царя-Мученика Николая и с верою произнес:
- Батюшка-Царь! Дорисуй нолик!..
…В тот же день к нему приехали из какой-то крупной компании. Священник рассказал о своей нужде. И о Царе-Батюшке тоже рассказал… Директор фирмы не раздумывая ответил:
- Я хоть и не Царь, а нолик дорисую!
И выдал ему необходимую сумму - ровно пятьсот тысяч рублей. И купол зазолотился! Значит, тот нолик Царь-Батюшка дорисовал…

Речка Rubikon
Празднование Тысячелетия Крещения Руси, сдунувшее с нашей страны липкую паутину атеизма, застало меня в Курске. Было это в 1988 году. Я как раз только что приехал по распределению из питерского журфака в газету «Молодая гвардия». Новый редактор был назначен одновременно со мной. Но Сергей Александрович Изотов к тому времени уже успел окончить литинститут в Москве (это по тем временам было чем-то почти заоблачным) и несколько лет потрудиться в аппарате обкома не то партии, не то комсомола, да эта разница, собственно, в ту пору была почти неуловима. Был он умен, благодушен и, как все редактора, осторожен (не говорю «труслив» из чувства профессиональной солидарности). И тут - я, со своим юношеским максимализмом! В общем, мы сработались. И когда через год он тайно, едва ли не в рукаве, выносил из отдела кадров мою трудовую книжку, тем самым давая мне «вольную» (без разрешения обкома! - это был почти подвиг с его стороны, ведь я «закабалил» себя на три года…), то имел право сказать - и сказал! - мне такие слова: «Если мы встретимся через десять лет и ты к тому времени ничего путного в жизни так и не сделаешь (подразумевалось: «не напишешь!»), я попросту набью тебе морду!..» Так он меня любил, мой первый в жизни начальник. Мы, правда, с ним больше не встретились. Иначе ходить бы мне с синяком под глазом: куряне народ простой, вдарят так уж вдарят!.. Про них даже в «Слове о пълку Игореве» написано, что они, «куряне, храбрые воины, с конца копья вскормлены…»
Но я, собственно, хочу рассказать совсем о другом. Напомню, семьдесят лет до этого ничего положительного в нашей стране о Церкви не писали в газетах. А только лаяли, рвали, уничтожали… И вдруг - великий юбилей, удачно совпавший с перестройкой и гласностью. Новые веяния, хотя и с пожданием, все же проникали и в Курск. Сергей Изотов встал перед сложным выбором: как в молодежной газете «отметить» этот неожиданный юбилей? Не заметить совсем - невозможно. Ведь тысяча лет - это тебе не шутка… А посоветоваться не с кем, ситуация была новая одинаково для всех. «Курская правда» - партийная газета - поступила просто: взяла интервью у главного атеиста губернии, ведавшего в обкоме религиозными вопросами. Правда, говорил он уже по-другому. Вдруг зазвучали слова о традиции, «нравственной составляющей» и пр. Призывать крушить чудом уцелевшие действующие храмы (в Курске их для той поры было необычно много - целых шесть!) он, понятное дело, не стал. Но молодежной газете полагалось быть чуть смелее. И редактор принял историческое решение: опубликовать интервью с самим Архиепископом (ныне схимитрополит на покое) Курским и Рыльским Иувеналием! Не знаю уж, спрашивал ли он на это интервью разрешение у зав. сектором печати Курского обкома КПСС тов. Мусияченко или не спрашивал, но только интервью все же решился поставить в газету. Все предлагали Изотову послать к Владыке меня. Свеж, перспективен, только что из вольнодумного Питера… Да и симпатию к теме во мне, видно, уже предчувствовали. Но редактор именно этой симпатии и побоялся. Решил направить к Архиепископу более взвешенного товарища: зав. отделом комсомольских проблем. Николай был родом с Белоруссии, и фамилия у него была для нашего уха странноватая - Ефимович (с ударением на «о»). Когда он кому-то представлялся: «Николай Ефимович», - собеседник обычно переспрашивал фамилию, думая, что Ефимович - отчество. Николай работал в газете уже несколько лет и успел порядком просолиться в этой редакционной бочке. Уж от него-то ничего непредсказуемого точно никто не ожидал. Но не тут-то было…
Интервью состоялось и, на мой взгляд, удалось. Архиепископ рассказал об истории праздника, о современном положении Церкви, о культуре и нравственности. Уже в ту пору немолодой Владыка вспоминал о своем служении на Иркутской кафедре, о своем знакомстве с известным писателем Валентином Распутиным, который родом из тех мест («русский человек без червоточины» - так его охарактеризовал Архиепископ)… И все было спокойно, вполне «проходимо», если бы не одно «но». В тексте интервью были такие слова Владыки: «Наша Церковь - Святая, Соборная и Апостольская, истинная Христова Церковь…» Эти слова повергли редактора в шок. Пропустить ТАКОЕ? Чтобы Церковь назвать истинной? Ведь в ту пору признавался «истинным» только марксизм-ленинизм… Да он же не камикадзе какой-то, а редактор комсомольской газеты, в конце-концов! Ни-за-что!.. И вычеркнул эти слова решительными красными чернилами, в знак серьезности своих намерений. Вызвал Николая и отругал за это «непродуманное высказывание». Но Ефимович вдруг неожиданно уперся, сказав, что с этой правкой категорически не согласен. Ведь это слова не его, а Архиепископа Иувеналия! И надо или вовсе снимать с номера интервью, или эти слова оставить. Редактор едва не вытолкал бедного Николая из своего кабинета и думал, что дело на этом закончено. Но Николай прибежал ко мне и обо всем рассказал. Я сразу, не раздумывая, бросился на защиту - кого? Николая? Архиепископа? Церкви? Я и сам тогда этого толком не знал. Но хотелось главного - справедливости. Если Архиепископ Иувеналий произнес эти слова, значит, они для него важны, значит, он именно так и считает. И их надо во что бы то ни стало отстоять!.. Мы вдвоем накинулись на бедного редактора, кричали, едва ли не угрожали увольнениями... Редактор не сразу, но дрогнул. Не думаю, что он испугался двух крикунов, из которых один (то есть я) был и вовсе неоперившимся юнцом; скорее, и в нем неожиданно проснулось что-то генетически русское. И неожиданно вылезло из-под спуда уже сложившихся аппаратных привычек. Писатель в нем взял верх над чиновником, и он решил рискнуть. Для острастки, впрочем, не без красивости сказал: «Вот вы - Христиане! (так и сказал!..) Вы должны быть смиренными, кроткими, а вы… вы же как «львы рыкающие» на меня кидаетесь (тут он осекся и сам удивился своим словам, догадавшись, должно быть, что неожиданно цитирует… Библию!). А я вот смиренен - я соглашусь, рискуя своим креслом...» Потом, чуть успокоившись, он снова вызвал меня в кабинет. Предложил чаю и как-то так грустно спросил, что я думаю о грядущей реакции из обкома. Я его как умел успокоил на этот счет. Да он и сам взял себя в руки, принял окончательное и мужественное решение. Сказал, что обкомовских аппаратчиков можно за многое ругать, но в одном они хороши: никогда не бьют человека, только что назначенного на должность, - дают ему год во всем разобраться и осмотреться… Стало быть, и у него, редактора, еще было время на ошибку.
А утром вся область прочла интервью с Владыкой, где были напечатаны эти слова: «Святая, Соборная и Апостольская, истинная Христова Церковь…» И все восприняли их как должное. Из обкома даже не позвонили…
Вот сейчас, спустя годы, я мыслю так: если бы мы тогда отступили, если бы струсил редактор, если бы мы с Николаем Ефимовичем не настояли на своем, может, ничего бы вовсе и не было. Ни новых храмов, ни Православия в школах… Ничего… Так легко и привычно было нам струсить! Не только, конечно, нам троим, а вообще ВСЕМ! Так просто было отступить. А мы этого вдруг не сделали, не попятились перед правдой. Ведь Церковь наша была и остается Святой, Соборной, Апостольской, истинной Христовой Церковью…
Все великие победы складываются из малых. И эту малую победу в заштатном Курске мы тогда одержали. А в Москве, говорят, когда в том же 1988 году по радио впервые пропели «Символ веры» - была гроза и сильнейший очистительный ливень…
Меньше чем через месяц, в самый праздник Тысячелетия Крещения Руси, я принял Святое Крещение на Владимирщине и приехал в редакцию после тех юбилейных выходных с нательным крестом на груди. А спустя всего три года стал редактором одной из первых Православных газет в России. Я не связываю напрямую одно событие с другим, но и исключать совсем эту связь тоже не могу.
…Лет семь или восемь назад мне из Нижнего Новгорода неожиданно позвонил Ефимович. Он тогда был уже журналистом всероссийского масштаба, работал в «Комсомольской правде» собкором. Мы долго говорили о былом. А в конце разговора я спросил: «Ты принял крещение?»
- Нет еще, -  ответил он мне. - Я к этому шагу очень серьезно себя готовлю. Ведь после крещения жить надо совсем иначе…
С тех пор он мне не звонил. Но мне почему-то теперь вот кажется, что и он, и я, и наш замечательный редактор - мы в ту курскую пору перешли какой-то свой рубикон. И это не могло остаться без последствий для наших судеб. Правда, никто из нас тогда этого даже и не заметил. Все случилось просто, как восемь лет назад в моей поездке по Италии, когда машина с паломниками вдруг быстро промчалась по мосту над крохотной речушкой невдалеке от Рима, мимо странноватой надписи на латыни: r. Rubikon. Проехали - и забыли…

Рис. Валерия Спиридонова.

Антон Жоголев
15.09.2006

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Молитва и дневник

Чем больше человек молится, тем меньше у него охоты писать дневники. Это даже по литераторам заметно, которым, как известно, «сам Бог велел…» Среди по-настоящему духовных людей нет ни одного или почти ни одного, кто бы регулярно, всерьез вел дневник. Нет, бывало, конечно, писали что-то для проформы (пошел туда-то, сделал то-то, выпил с тем-то), но это совсем не те доверительные дневники, беседы с самим собой, как это водится у людей душевных. Например, дневники Пришвина ценнее его повестей. Интересны дневники Блока. Они как бы вводят нас в творческую лабораторию этих авторов, делают их внутренний мир понятнее для нас. А вот Достоевский дневников не вел никаких. А только рабочие записные книжки - куда заносил все по-настоящему важное, что случилось, а это может быть и прочитанная книга, и сон-видение, и какая-то вдруг пришедшая в голову мысль или просто удачно найденное словечко… А то и сообщение о припадке падучей. Но все это - от глубоко личных записей и до глубочайших мыслей о вере, народе - носило исключительно прикладной, рабочий характер. И никакой самоценности в его глазах не имело. И потому, наверное, имеет ценность для нас.
Люди высокой духовности скорее скрывали в дневниках свой внутренний мир - дневники Царя-Мученика Николая Второго лаконичны, событийны и не слишком много нового открывают для нас, кроме череды внешних обстоятельств и фактов. Ибо он горячо молился, и подлинный «дневник» был для него разговор с Богом! А молитва, если сказать красиво, это вышитые на Небе духовным бисером огненные слова… Его подлинный «дневник» был обращен в Вечность…
Зато как словоохотливы, если не сказать болтливы, в своих дневниках люди со слабой или искаженной религиозностью! Толстой, например, вел сразу несколько дневников. Один, так сказать, публичный, для потомков. Другой для жены, третий для самого себя (но тоже, надо думать, в надежде на внимание потомков). Вообще, чаще всего дневники пишутся не только для себя. Это как бы искаженное неверием желание исповедоваться, оправдаться - перед собой, потомками, но только не перед Богом. Люди, забывшие о таинстве покаяния, обманывая себя и других, прибегают к этому средству…
Ну и хочется покрасоваться еще - не вечно же оправдываться!
Пишу это, наверное, лишь затем, чтобы самого себя успокоить: уже год как забросил последний свой дневник. И он лежит на столе с немым укором. Неужто за этот год не случилось ничего такого, что стоило бы занести в эту книжицу? Если бы еще молился как следует…
Что скажут потомки?.. Да ничего они по этому поводу не скажут! Им и без моего дневника будет о чем поговорить…
Но нет правил без исключения. А может, и правила такого нет.
Имею в виду дневники святого праведного Иоанна Кронштадтского. Я бы эти недавно изданные тома сделал доступными лишь «для служебного пользования». Но, впрочем, кто же их и будет читать из, так сказать, незаинтересованных лиц? Я прочел лишь малую часть этих дневников, какие-то обобщающие выводы делать не берусь. Но впечатление, не скрою, осталось сложное. Ясно, что за каждой строчкой стоит духовный атлант, своей дерзновенной молитвою державший, как небо, Россию… Ясно! И все же не оставляет чувство, что атлантом быть 24 часа в сутки и ему было непросто. Поражает соседство святости и обыденности. Хотя, конечно, чему же тут удивляться? Немало там «человеческого, слишком человеческого». Можно даже соблазниться, если ухитриться не разглядеть, какова сила его покаяния, какова огромная внимательность к себе и какая строгость в оценке своих даже самых мельчайших движений души, своего «невидимого человека». И все же впечатление такое, как будто читаешь партитуру гениального композитора, записанную ночью, после озарения - но еще не отшлифованную дневным сознанием…
Особенно поражает его предсмертный дневник. Тут он еще откровеннее с нами. Зачем, почему - это уже тайна его светозарной личности. Приведу только несколько выписок из его дневника, они скажут больше любых слов.


«Тайный ропот на Бога из-за дурной погоды - сырой, холодной. Сознаю свой грех и каюсь, виню себя; достойны мы по грехам своим еще и худшего. Пощади, Господи! Персть есмь.
Ни одна капля дождя не прольется без воли Божией. Помни это и не ропщи на излишество дождя всяк день - 25 июня.


Благослови, Господи, Собор Архипастырей и пастырей и всех собравшихся на съезд, или Собор, и буди посреди их; глаголи в них. Как в пророках и в древних отцах святых Вселенских и Поместных Соборов, во славу Твою и во благо и славу святой Церкви.


Я должен буду скоро оставить землю - прочь пристрастие нелепое, мертвящее ко всему земному; да возлюблю единое на потребу (Лк.10, 42), да возлюблю единого Господа, мое сокровище жизненное, неистощимое.


15 августа 1908 г. Господи, запечатлей (запечатай, церк.-славянск. - ред.) уста и иссуши руку у В(асилия). Розанова, глаголящего хулу на Всероссийский Киевский съезд миссионеров (выделено автором - ред.).
Господи, повели Суворину поместить мой ответ ругателю святыни Розанову в газете «Новое время».
15 августа. Поздно вечером спросил себе зрелую дыню - дала прислуга очень зрелую и сладкую. Я увлекся, съел более, чем надо и расстроил живот и мочевой пузырь раздражил, вред сделал сам себе. Согрешил пред Богом и пред собою.


От излишнего употребления мною простокваши  - безчисленный вред: постоянная боль, режущая боль. Не есть простокваши; довольно с тебя Святых Таин. Аминь.


24 августа. Доколе, Господи, терпишь злейшего безбожника, смутившего весь мир, Льва Толстого? Доколе не призываешь его на суд Твой?.. Господи, земля устала терпеть его богохульство.
Причащение Святых Таин в каждую Литургию меня делает здоровым, мирным, обновленным. Благодарю Господа, оживляющего меня сими чудными Тайнами. Сколько сокрыто величайших дарований в Литургии. Христиане Православные! Боготворите Литургию, боготворящую нас по милости Божией! Священники и миряне, обновляйтесь ею всякий день.


1 сентября. Господи, Владыка царств и народов! Разгони вскоре изменническую Думу Государственную - да не будет ни одного из членов ее; избери угодных Тебе людей.
8 сентября. Господи, крепко молит Тебя о исцелении своем тяжко больная Анна (Григорьевна) через мое недостоинство. Исцели ее, Врачу душ и телес, и удиви на нас милость и силу Свою.


Господи, прости мне движение гнева на слугу мою Евгению. Я Тебя огорчил и Духа Святого опечалил. Каюсь.


Где будут на Страшном Суде наши начальники и профессоры Академий, Университетов и всех высших, средних и низших заведений со своими питомцами? - По достоинству своего духа или недостоинству каждый получит свое. Но содомлянам и гоморрянам, тирянам и сидонянам, ниневитянам и прочее будет отраднее, нежели христианам, принадлежавшим к Церкви Христовой, имевшим Евангелие, Богослужение, Таинства и пренебрегшим всем этим.
Что? Жутко, господа? Спешите исправиться все; Суд приближается».


…И все эти жемчужины молитвенных чувств даже здесь порой соседствуют с мельтешащей суетой будничной жизни пророка… Как странна сама мысль, что и у пророка может быть будничная жизнь! И все же святой Иоанн показал нам, каким должен быть настоящий дневник Христианина: он должен стремиться к молитве, в финале доходя до полного слияния с ней.


Испытание огнем

Чтобы убедиться в немощности нашей веры, достаточно вспомнить о древнем обычае «испытания огнем». И сразу лукавый разум подскажет выход: это прелесть! Это что-то не наше, а католическое!.. А суть обычая заключается в том, что суд передается из земных инстанций Небесным - и правду открывает Сам Бог! Путем очевидного для всех знамения!.. Два спорящих решаются войти в огонь с верой, что прав окажется тот из них, кто не сгорит… Или выходят на поединок уверенные, что победит не более сильный или удачливый, а более правый… Да, обычай этот католический, а значит, и сюда внесли они то, что отделило их от Истины - гордыню. Не смиренно это, идти в огонь перед публикой, ожидающей надлежащего эффекта. А в случае, если ненароком выживешь, всю оставшуюся жизнь люди будут шептать тебе вслед: смотрите, идет чудотворец… Не Православно это…
И тем не менее! На нашей почве этот обычай тоже присутствовал, хотя и не в такой дерзновенной форме. Можно, конечно, идти на дуэль уверенным, что раз ты прав, то Бог отведет от тебя вражью пулю. Но гораздо вернее считать, что ты недостоин чудес, и смиренно предоставить суд Богу - без красивых жестов, а делом самим… А уж Бог свое слово скажет - когда Ему это будет угодно, а не когда это за Него решили спорщики-дуэлянты. К тому же более Православно считать, что именно проигравший ближе к истине… Кто победил в самой известной у нас дуэли: Пушкин или Дантес? Ответ очевиден, хотя, сообразуясь с логикой средневекового француза или итальянца, правда была на стороне более меткого стрелка… Но даже представить страшно, что было бы, завершись дуэль убийством Дантеса!
Но традиция эта, испытывать правду Божию вопрошанием знамения, однако, освящена Преданием нашей Церкви. Иосиф Обручник был выбран в Хранители Пресвятой Богородицы не просто жребием - а после прямого взывания к Богу о чуде. И его жезл зацвел! А что это, как не знамение?
А путь Святителя Алексия в Орду, с одной целью - отвести от Руси напасть, исцелив от слепоты ханшу Тайдуллу, чем не испытание огнем? И он это испытание выдержал. Вся истерзанная набегами кочевников страна ждала от него в то время не проповеди и даже  не жертвы - чуда! И чудо случилось...
То же сделал и его современник - святой Стефан Пермский! Который загнал языческого жреца Пама сначала в костер, а потом и в полынью, доказав всем - и ему! - истинность нашей веры!
А Батюшка Серафим, приклонявший своей пламенной молитвой сосну во уверение, что он должен заботиться о Дивеевской общине!..
Но это все же святые… Однако история донесла до нас имя иеросхимонаха Иоанна (+ 1849 г.), который на глазах у старообрядцев достал со дна кипящего котла горсть песка во утверждение истинности Православной веры! Его не прославили как святого, и память о нем едва сохранилась (благодаря писателю Нилусу, рассказавшему об этом подлинном случае). Но интересна разница наших чудес с католическими «чудесами». У нас чудесные знамения носили в основном миссионерский характер. И производились «за други своя», во уверение многих, а не в доказательство собственной правоты. Со своим личным обидчиком преподобный Стефан Пермский судиться в костер не пошел бы, как это был готов сделать пламенный католик Савонарола. Зато можно предположить, пошел бы в костер вместо него… Как это сделала спустя несколько столетий другая русская святая - монахиня и поэтесса Мария (Скобцова), шагнувшая в газовую камеру вместо приговоренной к казни еврейки… И свое испытание огнем она выдержала, хотя и погибла в нацистском концлагере. А это чудо - больше, чем то, которое рассчитывал совершить Савонарола в разведенном в центре Флоренции костре. Но так и не совершил.


Где родился, там и пригодился

Очень мудрая пословица! Мы вот все мечемся по свету, забыв и эту, и другую пословицу: «За морем корова полкопейки стоит, да перевозка - рубль». Пятнадцать лет назад возле самарского села Кинель-Черкассы в совхозе Большевик жила старушка - баба Мотя (жива ли она сейчас? Бог весть! Племянники ее, одинокую, несколько лет назад увезли к себе в Кинель-Черкассы). За всю свою долгую жизнь она ни разу (!!!) не покидала родного села дальше чем на несколько километров. А ведь время было лихое - в ту пору усидеть на месте было мудрено. Война, голод, разруха… Тогда разбухали города как раз за счет беженцев с деревень. Манили, наверное, и ее светлые дали. Но она не тронулась с места. В церковь ездила в Кинель-Черкассы, по соседству. Там храм почти не закрывался… А все остальное было и в ее родном селе: небо, дом, земля… Что еще надо? Один раз только, в войну, она ездила ночью в Куйбышев с подводой дров. Тогда в нашем Оперном театре располагался эвакуированный из столицы Большой. Туда-то, к ни разу не виданным ей балеринам, тенорам и сопрано, везла она, совсем еще девочкой, дрова в студеную зиму. Но было это ночью, так что ни города, ни тем паче театра она так и не увидела. Уберег ее Господь! А то, останься она на спектакль, ее непременно бы поразила мишурой да пустыми блестками постановка, и уже не с таким благоговением потом ходила бы, может, она в Божий храм…
А не потому ли попускает нам Бог это новое тяжкое искушение - биометрические и электронные загранпаспорта, чтобы хотя бы остаток верных Своих сохранить от вечного русского шатания по заграницам? Уже появляются туры «По святыням Франции… Турции… Германии…» А потом дойдет дело до Нидерландов или Испании… Маршруты паломнических поездок вот-вот надежно сольются с маршрутами туристических туров. И это вместо единственных и дорогих - Иерусалима, Афона да Бар-града! А ведь границы, как сказано одним Святым Отцом, созданы Богом как раз для того, чтобы менее развращенные народы не так сильно соприкасались с более развращенными. Чтобы грех не перетекал свободно от одних к другим. Ибо народы не в одинаковой степени подпадают под власть нечистых духов… Об этом невольно думаешь, видя, как центр Злата-Праги сегодня тонет в пьяных ордах немцев, шотландцев, сутенерах-неграх… Границ там теперь нет, так что оргия принимает международный характер… А подлинному сближению народов границы никогда не мешали. Ведь только во Христе «нет ни эллина, ни иудея». И еще… в пьяной толпе - но это уже совсем другой полюс…
А святынь у нас в России не меньше, чем в Германии или Англии. И они всегда с нами, рядом. Только не ленись! И столько их, что и нескольких жизней не хватит, чтобы везде побывать…


Снова о путешествиях…

По организации, в которой я работаю, прошел слух, что все начальники отделов вскоре поедут на отдых в Сицилию. На пять или шесть дней. Я так обрадовался! Стал возбужденно соображать, чем Сицилия знаменита. Ну, первое, что сразу пришло в голову, - это, конечно, мафия. Но мне это неинтересно. Потом вулкан Этна. Это уже «теплее». Глядя на огнедышащий вулкан, самый крупный в Европе, наверное, хорошо будет подумать об аде, о вечных муках и о своих грехах. Обязательно посмотрю на вулкан, если представится такая возможность! Но больше всего интересовали, конечно, святыни. С этим оказалось сложнее. Никаких святынь в Сицилии я навскидку не вспомнил. Но интернет и в этом помог. Вскоре я уже многое знал о сицилийских святынях и святых. Там подвизался Святитель Лев Катанский, который вошел в огонь вместе с обнаглевшим волхвом, спалил его, но сам не сгорел (к теме «Испытание огнем», см. выше). А святая Агафья! (Агата, как зовут ее католики.) Это же покровительница дивного острова! Ее святые мощи хранятся в соборе не то в Катании, не то в Палермо. Есть еще и Лучия (по-нашему Лукия), которую бесноватые сицилийцы тянули в публичный дом, но так и не справились - кишка тонка… Дивная святая, покровительница девства… А ведь еще на этом чудо-острове подвизался святой отрок Вит, которому надо молиться от припадков падучей, от насилия дьявола… А есть еще где-то и чудотворная икона - Сицилийская Богородица… Есть древние катакомбы в Карфагене.
Дивная, святая земля! Вот, значит, какие удивительные встречи меня ожидают в Сицилии! Можно будет и помолиться, и отдохнуть на море… Воображение уже рисовало этакий духовно-развлекательный паломнический тур, где кислое сицилийское вино и средиземноморские пляжи легко и комфортно сочетались с поездкой в карфагенские катакомбы и к дышащей адским пламенем Этне… Я уже заранее полюбил этот еще недавно такой далекий остров. Он для меня вдруг наполнился дивным восточным ароматом, средиземноморской романтикой, древностью. А святые, его прославившие, стали для меня близкими - их славные жития я прочел впервые и начал им молиться…
Через несколько дней вдруг выяснилось, что мы на Сицилию не поедем. Начальство решило премировать нас как-то иначе. И уж точно не так романтично, как ожидалось. Я, конечно, расстроился, но совсем ненадолго. Осталось ощущение, что я в Сицилии все-таки побывал. Куда бы еще вот так же съездить? Мир-то велик...
А отпуск свой я снова провел в деревне. Пил молоко и ел творог. Мылся в бане. Ездил на святой источник в соседней Беловке. Лето удалось.


Венецианский дурман
(в продолжение темы)

Лет восемь или девять назад я вместе с группой паломников побывал в дивной Венеции и очень полюбил эту невообразимо-сказочную часть Италии. Молился там у мощей Апостола и Евангелиста Марка (с тех пор питаю к нему особенную любовь!). Ездил на пароходике по водным улицам, вдыхал тонкий аромат какого-то утонченного умирания, которым полна Венеция… А по возвращении домой что-то загрустил о романтике странствий. Особенно вспоминалась и притягивала почему-то именно Венеция. С тоской помышлял о том, доведется ли мне еще хоть раз, хоть краем глаза взглянуть на этот дивный мир, словно бы сотканный из полузабытых снов… Во сне и пришло исцеление от этого венецианского дурмана. Как-то ночью привиделось мне, будто я снова в Венеции. Город готовится к карнавалу (а к нему там всегда готовятся - всюду продаются карнавальные маски и прочая атрибутика - такой вот туристический бренд). Я захожу в магазинчик сувениров и вижу там множество самых разных масок - от забавных до жутковатых - и хочу выбрать себе одну, чтобы увезти на родину как сувенир, на память. Долго выбираю, но никак не могу остановиться на чем-то одном… В итоге решаю и вовсе ничего тут не покупать, но продавец знаками дает мне понять, что подарит мне одну из масок и протягивает какую-то из них, объясняя жестами, мол, бери, безплатно… И я беру. И вижу, что мне подарили маску… свиньи. Отвратительной такой отъевшейся хряки.
…Свинью подсунули! С тех пор о Венеции не тоскую.
Как рукой сняло.


Необычный туалет

Приятель вернулся из пензенской Соловцовки, где некогда подвизался великий святой Иоанн Оленевский. И вот что он мне рассказал:
- В селе этом есть необычный туалет. Одной женщине в Москве было видение - ночью услышала голос, что надо ехать в Соловцовку и строить там… туалет. Долго искала на карте это село, наконец нашла, но не решилась поехать. Странно как-то - туалет строить! Вот часовню, храм, это да, а тут вон как… Не поверила. Тогда видение повторилось. Что же, пришлось ехать. Взяла денег и отправилась в пензенскую глубинку. Там нашла местного священника и, протягивая деньги, смущенно сказала про туалет. А он сначала удивился )ведь возле церкви был туалет, а потом, напротив, очень обрадовался. Ведь в стороне от храма  святой источник из земли бьет, люди к нему едут и едут, а туалета рядом нет. Так что вокруг святыни людям порой приходится испражняться… Вокруг святого родника - и такое непотребство…
Теперь вот построили каменный туалет. Стало все культурно. А туалет стал еще и достопримечательностью - на него показывают паломникам, ту женщину добром поминают…
Едва ли не всю Православную прессу облетели крылатые слова русского американца игумена Германа (Подмошенского), сотаинника иеромонаха Серафима (Роуза) о том, что в современной России самое большое диво - Православные выставки-ярмарки. Это, наверное, так и есть. Но меньше известны другие его крылатые слова. О том, что таких отвратительных туалетов, как в Москве, он нигде во всем мире больше не видел… А объездил он едва ли не все континенты. И пока, говорил он, эта сфера находится у нас в таком жутком инфернальном состоянии, о подлинном духовном возрождении страны говорить еще рано. Как-то вроде бы диковато звучит: духовное возрождение - и туалеты… Но это только на первый взгляд, ибо во всем, по слову Оптинских старцев, нужно искать великий смысл. Не только в высоком, но и в низком.
Но если столичные туалеты ему не понравились, то что же тогда говорить о туалетах в провинции? Это зрелище и вовсе не для слабонервных и иностранцев. Видно, это чудо не для одной Соловцовки было.


«Блаженны миротворцы…»

Люди есть люди, и страсти борют даже самых духовных из нас. Но каждого - на свой лад. А чем духовнее предмет спора, тем страсти действуют тоньше и, я бы сказал, изысканнее.
Недавно в Крестовоздвиженском храме Самары обрели икону - Умиление Божией Матери. Она была вставлена в киот другой иконы, которую принесли для реставрации в этот храм. Казалось бы, радоваться всем и радоваться. Ведь чудо же!.. Но и тут враг сразу повел свой тонкий подкоп. Оказалось, раньше икона эта долгое время хранилась в другом храме нашей епархии - Михайловском, что в Красном Яру. Ну и красноярцы осерчали на самарцев, потребовали свою икону обратно. Сумели даже как-то ее к себе и увезти. Дело, естественно, перешло на суд Архиерея. Силы были примерно равны: настоятели обоих храмов - благочинные, люди в нашей епархии известные, а ведь кого-то из них (по житейской логике вещей) непременно придется обидеть… С одной стороны - икона явила себя в Самаре, и с волей Самой Царицы Небесной нельзя не считаться, с другой - «право собственности» даже и в духовных делах вещь не самая последняя. Как же быть? Ведь уступать, понятно, никто не хочет. А за каждым из священников - десятки прихожан!
Архиепископ Самарский и Сызранский Сергий решил этот спор так: икону… поделить! Со дня празднования иконе Умиление Божией Матери и до Рождества Пресвятой Богородицы она будет находиться в Красном Яру, а все остальное время - в Самаре, кроме заранее оговоренных праздников. Причем икону несут туда Крестным ходом из одного храма к другому…
Только разрешился миром этот спор, а на суд Архиерея поступила новая духовная тяжба… В незапамятные времена икона Святителя Николая явилась в источнике возле села Беловка Богатовского района. И хранилась с тех пор в местном Покровском храме -  в прекрасном дорогом окладе, сделанном стараниями сельчан… В годы лихолетья икона затерялась, а потом явилась вновь - но теперь уже в Никольском храме села Богатого. Туда принесла сохраненную святыню одна прихожанка…
Священник Покровской церкви потребовал икону назад. Священник Никольской церкви отдавать ее не спешил… И у каждого - своя правда! За тем и другим священником, опять же, стоят прихожане… Как отнесутся они к «слабости» своих настоятелей, одного - готового отдать святыню, другого - отказаться от нее? Не поймут… как пить дать - не поймут!
Но Владыка Сергий вновь принял мудрое соломоново решение: икона до Петровского дня теперь хранится в Беловке, а после него - в Богатом… Страсти сразу улеглись, наступил мир. И те, и другие прихожане радуются: с нами святыня! Можно, конечно, было гордиев узел этот одним махом разрубить - в чью-то пользу. Ведь дело это нехитрое, рубить сплеча, а распутать - оно всегда труднее, хотя и правильнее…
…Этим летом мне довелось побывать в обоих храмах. В Беловке - после посещения Никольского родника, места явления иконы Святителя Николая. В Покровском храме мне сказали спокойно, без сожаления, что икона сейчас в Богатом, но ровно через полгода вернется к ним в свой замечательный киот. А в храме села Богатого отец Александр Пашков успокоил меня, сказал, что икона обязательно выносится для поклонения верующим на каждой Божественной литургии, и мне, конечно, удастся приложиться  к чудотворному образу…
Долго молился я возле этой небольшой явленной деревянной резной иконы очень тонкой (возможно ведь, и неземной, Ангельской!) работы, на которой Святитель Николай держит в руках меч и храм. Созидает и защищает, милует и наказывает. Какое высокое и трудное служение у Архиереев Божиих! Во все времена…

На снимках: св. прав. Иоанн Кронштадтский; причисленная к лику святых монахиня Мария (Скобцова); икона св. Иоанна Оленевского; явленная в Самаре икона «Умиление» Божией Матери.

Антон Жоголев
18.08.2006

    Согласна, что в России святынь (да и просто прекрасных мест!) гораздо больше, чем за границей. И все же не стоит рубить с плеча. Так бы хотелось побывать и в Бари, и в Греции, и в Черногории, и на Святой земле! И в Париже — поклониться на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа праху русских эмигрантов. И в Бизерте — там потрясающий храм, построен русскими моряками.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Топчанчик Матушки Марии
Каждый год стараюсь побывать в самарском селе Кинель-Черкассы, и как приезжаю туда, сразу спешу в храм. Там в церковной сторожке при Вознесенском храме в далеком уже 1993 году я познакомился с самым удивительным человеком, которого довелось мне встретить - с блаженной Марией Ивановной, сейчас известной едва ли не на весь крещеный мир как блаженная схимонахиня Мария Самарская…
Много лет прошло с тех пор, как покинула эти места блаженная, но в храме ее не забыли. Приезжают и паломники, подходят к большой иконе Илии Пророка в храме, возле которой несколько десятилетий неизменно молилась матушка, заходят и в сторожку… Там, в сторожке этой, несмотря ни на какие ремонты и перестановки, до сих пор присутствует дух подвижничества, ведь здесь много лет жила и молилась за весь мир дивная старица!
После храма и я первым делом спешу в сторожку. Хозяйка сторожки, работница храма Тамара Шадрина, меня уже знает не первый год, охотно пускает к матушкиному топчанчику. На этом небольшом топчане (всего около полутора метров длиной!) и спала старица. Здесь молилась по четкам, отвечала на вопросы многочисленных паломников… Сажусь на топчанчик, и прошлое оживает передо мной, молюсь старице, вспоминаю, снова молюсь… И кажется, что дивная матушка присаживается на краешек своего топчана рядом со мной… Хорошо молится на этом месте! Незаметно летит время. Когда я собрался уходить, Тамара Шадрина остановила меня.
- Что вы к нам приехали - это ведь тоже чудо Марии Ивановны! -  говорит взволнованно. - Я даже молилась об этом. Был на мне такой грех: обещалась и не выполнила обещание к вам в редакцию написать...
- А что случилось-то? - спрашиваю я.
- …Осенью прошлого года к нам в сторожку приехали из Самары двое молодых людей. Попросились посидеть на матушкином топчанчике, я, конечно, их пустила. Посидели они, помолились. Потом достали фотоаппарат, сначала один другого сфотографировал. Потом поменялись. Вскоре попрощались и ушли. Дочь моя, Надежда Патова (ей 50 лет), говорит:
- Неужели и правда Мария Ивановна такая великая молитвенница была, что люди до сих пор ее молитв просят?
Я отвечаю ей: что ты, конечно, великая была молитвенница, не сомневайся… И словно бы в подтверждение моих слов эти парни в сторожку вернулись взволнованные. Показывают мне свой фотоаппарат (он у них был современный, с экраном) и дают мне на экран посмотреть.
- Видите, на снимке Мария Ивановна проявилась!..
Смотрю - и  правда, рядом с одним из этих парней на снимке запечатлелась висящая на стене над топчаном моя душегрейка-безрукавка, а на ней - четко видно было голову по плечи блаженной Марии Самарской! Сама, своими глазами это видела, все внимательно разглядела… Матушка там была! Духом присутствовала. А пленка запечатлела… И дочь моя видела.. Мы все изумились… Надо мне было фамилии этих молодых людей записать, попросить их к вам в редакцию приехать. А я не сделала этого от волнения.  Но вот теперь, может быть, они эту заметку в газете прочтут и сами к вам приедут…
Много чудес при своей жизни совершила своей пламенной молитвой к Богу дивная старица! Но еще больше этих чудес происходит после ее смерти. К пустому колодцу люди не идут… - такова народная мудрость. Значит, колодец этот полон дивных чудес, благодати и святости!


Д`Артаньян защитил бы Бастилию!..


- Дорогу Королю! - прокричал Д`Артаньян.
- Королю тут делать нечего… - ответил ему властный голос из темноты.
- Что же, посмотрим, - воскликнул Д`Артаньян, обнажая шпагу, - не удастся ли нам и здесь проложить дорогу для Короля…
Недавно в Православной периодике неожиданно вспыхнула дискуссия о культовой, как сейчас принято выражаться, книге для нескольких поколений русских юношей - «Трех мушкетерах» Александра Дюма. Одно епархиальное издание утверждало, что Православным молодым людям не следует читать этот роман, где герои то и дело черно ругаются, блудят, пьянствуют и уж точно ведут неправедный образ жизни (наверное, имеется в виду единодушное несоблюдение постов как королевскими мушкетерами, так и гвардейцами кардинала…) Другое Православное издание вступилось за книгу: напишите, мол, сначала для юношества что-нибудь получше, благочестивее, но где бы при этом так же горячо и талантливо говорилось о подвиге, о дружбе, о мужестве, и уж тогда критикуйте… В этом споре каждый по-своему прав. Роман бы только выиграл, если бы в нем мушкетеры избегали неподобающих им вольнодумных дискуссий; если бы, поклявшись в вечной дружбе на кресте (!), при этом не поминали через слово побежденного на Кресте врага нашего спасения; если бы чаще задумывались над тем, в каких случаях надо вынимать шпагу, а в каких можно без этого обойтись…
Да, герои романа на первый взгляд далеки от Христианских добродетелей. Да и книга эта писалась явно не для семинаристов… Хотя уверен, что многие современные семинаристы знают ее не хуже академического тома сравнительного богословия. И это не так уж, может быть, и плохо. Хотя и сравнительное богословие, конечно, нужно им знать назубок.
В «Трех мушкетерах» есть сюжет, который для многих поколений сделал эту замечательную книгу настольной. Имею в виду историю с алмазными подвесками. Как бы ни опошляли ее всякий раз кинематографисты, она все равно продолжает сиять нам, как драгоценный алмаз! В мировой литературе не слишком много таких вот простых и в то же время возвышенных сюжетов - с такой необычайной концентрацией добра. Если кто-то уже настолько повзрослел, что даже и не помнит об этой чудной истории, в двух словах напомню ее. Враги хотят рассорить короля с королевой и шепчут монарху о том, что его супруга подарила подвески - его королевский подарок! - вечному противнику Французской Короны, английскому герцогу. Бал будет через несколько дней, и король требует от супруги прийти на него непременно в подвесках… К чему может привести коварный замысел врагов трона - понятно. Но тут камеристка королевы вспоминает о своем возлюбленном… - и появляется Д`Артаньян с его неизменными друзьями!.. Смотрите, сколько сюда вместилось Христианских добродетелей: верность своему королю (в этом случае - и королеве!), товарищество вплоть до смерти «за други своя», мужество и воинская доблесть, миротворческое служение и, наконец, любовь… Кто-то, наверное, увидит и в этом сюжете «безнравственность», ведь королева не должна была дарить приближенному к английской короне подарок короля. А мушкетеры, выполняя свой долг, при этом не произносят долгих нравоучительных заклинаний и не слишком раздумывают над тем, любить ли им или же не любить своих врагов (и одновременно врагов короля!), а просто сносят со своей дороги тех, кто стоит на ней - чтобы выполнить волю своего монарха…
Здесь в легковесной французской книге вдруг появляется что-то «над»… Над - грубостью и поверхностным вольнодумством, над - стяжанием славы и наград, над - «здравым» смыслом и даже личной доблестью, - и проявляет себя подлинно Христианский рыцарский дух… И потому сколько бы ни писали наши церковные публицисты о вреде или пользе этой книги, она все равно обязательно окажется вновь под подушкой у следующих поколений русских юношей. И это, наверное, не так уж плохо. Кто-то из них вслед за Арамисом пойдет в семинарию (при этом в душе навсегда оставшись мушкетером!), кто-то, как Д`Артаньян, предпочтет армейскую стезю… Но и тем и другим пригодится эта книга - ведь она верно ориентирует в главном (то и дело заблуждаясь в несущественном и второстепенном).
…Трех мушкетеров, наверное, вполне хватило бы, чтобы разогнать пьяную революционную толпу и спасти от разрушения Бастилию! Защитить своего короля - и тем защитить страну от революционной чумы, цинично написавшей на своих кровавых знаменах святые слова о свободе, равенстве и братстве… Но не нашлось тогда трех мушкетеров во всей Франции! Рыцарский дух иссяк... А это пострашнее будет, чем те бытовые грешки, в которых справедливо упрекает наших мушкетеров уважаемое епархиальное издание…


Пятизвездочный «рай»

Однажды мне довелось провести два дня в пятизвездочном отеле на берегу моря в одной красивой, маленькой и очень уютной стране (для сравнения скажу, что шестизвездочный отель - всего один в мире, находится где-то на нефтяном арабском Востоке - и там уже почти не живут, разве только совсем уже обезумевшие миллиардеры, туда в основном ездят на экскурсии…). Попал я в этот отель случайно, сам ни за что не платил (день пребывания там - половина моей зарплаты). Все как-то вышло само собой. А раз попал в этот рукотворный «рай» для избранной публики - глупо было бы хоть чуточку не воспользоваться теми дарами, которые предлагает жизнь.
Отель этот довольно известный, хотя и тихий. В качестве рекламы использует имя всемирно известного певца Лучано Паваротти (если мне не изменяет память). Возможно, там он никогда и не бывал, просто ему заплатили за исключительное право внести его имя в список почетных клиентов гостиницы (это действует на людей определенного круга). А может, и заезжал сюда на недельку, почему бы и не пожить в этом славном месте? Отдыхали тут в основном пожилые и средних лет немцы, но были и англичане, и кто-то еще, но почти исключительно европейцы. Все люди спокойные, степенные, умиротворенные, хотя иногда встречалась и молодежь, в основном супружеские пары. Море тоже было «пятизвездочное» - отгороженный пляж без единой медузы, идеальный песок, все очень чисто, тихо, пристойно. Только одна пожилая немка, войдя во вкус, загорала едва ли не нагишом, но пляж довольно-таки большой и можно было укрыться от этого не совсем пристойного зрелища. С пляжа была хорошо видна Святая Гора Афон (выдам все-таки тайну местонахождения «рая»!), и это придавало отелю Eagles Palace особый романтический ореол. Иногда в этом отеле останавливаются наши vip-паломники на Афон (и я неизвестно какими судьбами вдруг оказался в их числе!), так что и к русским тут присмотрелись. 
Море было настолько соблазнительным, что я решил в нем… не купаться! Пляж с видом на Афонскую Гору - в этом есть для паломника что-то нехорошее, решил я. Как если бы в ранней юности на школьной дискотеке тебе предлагали потанцевать на виду у классной руководительницы… Но на всякий случай, чтобы не допускать своеволия и нарочитости, решил помолиться и бросить жребий: выпало - искупаться… Пошел к пляжу, благодаря Бога за Его снисхождение к нам…
Помню, как в детстве ездил с отцом в Москву и мы ночевали в одноименной гостинице, одной из лучших в то время (ныне разрушенной), возле Красной площади. Там меня больше всего восхищало то, что по утрам под дверь просовывали свежий номер газеты «Правда». Первый раз мне показалось, что это по какой-то ошибке произошло, я открыл дверь, окликнул швейцара… То-то, должно быть, он ухмылялся в рукав на мою провинциальную дикость! А еще на всю жизнь запомнился купленный там же напиток «Тархун» - тогда и это было в диковинку.
Ну а здесь я, всякий раз возвращаясь в свой номер, находил на видном месте поставленную чьей-то невидимой рукой бутылку дорогого красного вина и услужливый штопор возле стакана… Как в сказке про самобранку (только газеты «Правда» почему-то не было…)
Но больше всего впечатлил обеденный зал. Ничего подобного в этом роде я в жизни не видел (думаю, что и не увижу). Так называемый шведский стол - ничто по сравнению с тем изобилием, которое нас там ожидало. Выбирать яства приходилось из целых рядов со всевозможными закусками, всего же выбор был, кажется, из пятисот (!!!) блюд! Какой только экзотики не предложил нам отель! Люди невыдержанные, в старое доброе время настоявшиеся в очередях, не забывшие про талоны на сахар, вам лучше не ездить в такие места и даже не знать, что таковые где-нибудь существуют…
Зачем я пишу обо всем этом? Естественно, не за тем, чтобы разжечь задремавшую было в наших людях классовую ненависть (это мы уже проходили!). Хотя знать про то, что нашим оппонентам на Западе, да и в России тоже, есть что терять и есть за что бороться, мы все же должны. Но пишу я об этом по другой причине.
Я тщетно силился понять, к какой «религии» принадлежит этот пятизвездочный рай. Но указаний на конфессиональную принадлежность нигде так и не обнаружил… И только перед самым отъездом на Афон ранним утром по дороге к Уранополю случайно увидел за оградой отеля небольшую, едва заметную часовенку - явно не для отдыхающих, а только для прислуги! Ведь Греция, что там ни говори, Православная страна…
После обильного ужина, где глаза привычно разбегались от одного ряда блюд к другому, я вышел из ресторана и погрузился в анфиладу уютных «залов удовольствий» (в одном танцевали под живую негромкую музыку, в другом - неспешно беседовали, в третьем читали или во что-то играли и т.д.). Где-то в конце этой галереи я обнаружил «книгу жалоб и предложений» - но только, конечно, на их, пятизвездочный, лад… Была она сделана под старину, словно бы том пятнадцатого или шестнадцатого века, отпечатанный едва ли не Гуттенбергом... Надпись была под готику и почему-то на немецком языке (видимо, чтобы было понятнее основной массе клиентов). Стал я от нечего делать листать эту толстенную книгу. Записи на разных языках сменяли друг друга… Понять, о чем там шла речь, не составляло труда. Похвала, благодарность, восторг! Сплошной beautiful. И вдруг - надпись на русском языке! Я стал читать, все больше удивляясь… Молодой русский парень, неизвестно каким ветром занесенный сюда, писал:
«Да, тут у вас все уютно, чинно, вкусно. Но какая же здесь тоска! Скука смертная! Мне уже на третий день все это стало тошно до омерзения. Все эти пластмассовые улыбки прислуги, все эти чопорные иностранцы… Море - и то какое-то неживое. Как будто с хлорированной водой… Тут нет подлинной радости. Если бы здесь со мной был друг или, еще лучше, подруга! Ну, тогда бы еще можно было выносить все это… А так… Я уже не знаю, куда девать себя от тоски. Единственное, что меня утешает - это прекрасный тренажерный зал. Да, ничего не скажешь, оснащен этот зал первоклассно! Вот я и «качаюсь» с утра до вечера в этом зале… И считаю дни, когда наконец настанет время мне отсюда убраться…» (подпись я не переписал и имени не запомнил).
…И весь этот сладкий мир вдруг в один миг перевернулся для меня! Если смотреть на этот «рай» как на цель (а не как на вынужденную остановку в пути на Святую Гору), то и правда будет не так уж просто выдержать долго все это приторное великолепие. Есть в этом всем что-то неживое, скучное, пластмассовое, как в том жутковатом «покое», коим соблазнял сатана Мастера с Маргаритой… Нет, настоящий рай сладости не такой! Совсем не такой!.. Русскую душу не напитаешь ничем! Она бездонна как для греха, так и для удовольствий… Только Бог может наполнить жизнь до краев и смыслом, и радостью. Только путь на Афон делает нас счастливыми, а если представить конечную станцию вот в этом «раю», то надо отсюда поскорее дать деру… Пока не привык… Пока не превратился в ту старую немку, растянувшую свои «прелести» на гладеньком песке…
…А на обратном пути эта гостиница была мне в радость! И все мне тут было не пресно, наоборот! Вместо сухопарых немцев и поджарых англичан за соседним столиком в ресторане бушевали пузатые московские чиновники из каких-то околовластных структур - наши новые знакомые по Русскому Свято-Пантелеимонову монастырю! Отрывались по полной после дней сурового монастырского поста… И им, и нам - завтра на самолет. Они люди бывалые, из «старой гвардии» - умеют, когда надо, и расслабиться. Но так, чтобы завтра с утра уже быть им как стеклышко… Паломничество удалось! Святая Гора Афон пустила нас на свою благоуханную землю. Ну и как же не повеселиться им на этой славной лужайке под Горой, как же не искупаться в лазурном море, если главная цель достигнута? За это можно и выпить! Если бы тот русский  парень еще не уехал из нашего с ним отеля, я бы его обязательно отыскал в тренажерном зале, узнал бы по русской бездонной тоске в глазах и непременно бы уговорил бросить все - и на несколько дней махнуть вон туда, на ту высокую, дивную и Святую Гору. Залезть на ее седую вершину, откуда рукой подать до Небес,  и сквозь ветер, сквозь слезы радости прокричать Богу, Царице Небесной и самому себе: теперь я знаю - в жизни есть смысл. Вот он!

Антон Жоголев
11.08.2006

    Антон! ОГРОМНОЕ СПАСИБО!
    Прочитала на одном дыхании — и как будто сама все увидела.

    Трудно понять и немку не зная её жизни. Трудно понять и того русского парня, который тосковал от одиночества.. Но есть ещё и третья непонятая сторона в этой истории — её за пару дней не разглядишь:чьими руками создаётся всё то благолепие.
    Вообщем, в такие места надо с женой, с детишками ездить. Тогда всё будет в радость и никакой тоски не заметите.

    Спасибо за Д’Артаньяна, спасибо за Трех Мушкетеров!
    Полностью согласна с Вашей оценкой, что книга верно ориентирует в главном («то и дело заблуждаясь в несущественном и второстепенном»). Главное, это то, что Д’Артаньян и мушкетеры доблестны, жертвенны, отважны и в их поступках «проявляется подлинный христианский рыцарский дух». И вот поэтому не взирая на все свои человеческие слабости мушкетеры до сих пор скачут по всем дорогам земли и будут скакать, пока земля стоит!
    Еще раз спасибо!

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Плата за требу

Уже несколько лет прошло со дня смерти самарского Благочинного протоиерея Виталия Калашникова (+1 января 2003 года). Но память о нем в нашем городе сохранилась. Этот случай мне рассказал Евгений Николаевич Кудрявцев.
- Мы с батюшкой Виталием были давно знакомы. И вот однажды я обратился к нему за помощью. В семье одна за другой начались беды. Мама попала под трамвай. Случились и другие горести… Я попросил отца Виталия прийти ко мне домой и освятить квартиру. Он сразу же откликнулся. Отслужил молебен, освятил дом, поговорил со мной обо всех моих несчастьях. А уже уходя, негромко сказал: «25 рублей с вас за требу…»
Мне почему-то неприятно стало от этих слов. Конечно, я понимал, что услуга эта платная, что деньги совсем небольшие и что пойдут они в церковную кружку, что у батюшки, наконец, шесть человек детей мал-мала меньше… Но когда протягивал ему деньги, все равно почему-то поскорбел душой. И какой-то нехороший осадок остался на сердце. А вскоре узнал о смерти совсем ведь еще молодого батюшки!
На его отпевании в Софийской церкви было столько народу, сколько не всегда и на большой праздник бывает. В храм было не войти! Я едва протиснулся в храм и увидел, как Архиепископ Сергий служит панихиду… Вышел из храма я в расстроенных чувствах. Ко мне подошли мои друзья-казаки (их окормлял отец Виталий), а я ведь и сам из потомственных казаков, - и предложили пойти с ними его помянуть. Но я отказался и  пошел домой. И вот по дороге вижу на снегу прямо под моей ногой лежат какие-то деньги. Удивился, поднял, сосчитал. Там как раз 25 рублей было! Ни рублем больше, ни рублем меньше… И тут я вспомнил о моей плате за ту недавнюю требу. И подивился!
Это мне отец Виталий с того света послал! Вернул те деньги, чтобы уже совсем, ну совсем чистым туда уйти… И мне по молитве его было чудесное утешение…


Ответ на молитву

Недавно случилось такое: встал перед иконой Спасителя и давай горевать: «Что же Ты, Господи, меня не жалеешь? Почему попустил искушение? И так-то тяжело, а Ты еще…»
Не успел вдоволь пожаловаться, пороптать, как комната вдруг сотряслась от взрыва! Лампочка в настольной лампе, направленной на икону, вдруг с грохотом лопнула. Осколки полетели по комнате, как при взрыве гранаты…
Взял веник и стал эти осколки собирать. А что еще оставалось делать?
Потом подошел к иконе и - попросил у Бога прощения. От всего сердца…
Все стало ясно как Божий день. Благодарить надо, а не сетовать!
Разве бы такие были напасти и искушения, если бы не держал нас всех на Своих милосердных ладонях Господь?! А ведь вроде бы ропот - это признание собственной слабости, то есть почти смирение. Ан нет! Это черная неблагодарность. Жаловаться Тому, Кто день и ночь нас милует, охраняет…
Нет уж, дудки! Больше роптать не буду. А то в следующий раз уже люстра на голову упадет…
Только благодарить!


Земное и небесное

Застрял в лифте. Бывает. Ситуация не из приятных. Дом - самый высокий в Самаре, в двадцать этажей. И вот в этой жуткой вертикали, в пространстве метр на метр, летаю вверх-вниз без всякого смысла. Доезжаю до четвертого этажа - и вверх. А потом опять вниз, но не до конца, а только до четвертого этажа… Наконец начал молиться. Давно надо было начать, а я вспомнил о молитве только на третьем круге. Как только помолился, лифт смирненько поехал вниз, на первый этаж. Выхожу - и нос к носу сталкиваюсь со знакомым священником, отцом Вячеславом, его матушкой и детьми.
- С какого этажа едешь? - спросил он.
- С семнадцатого. Был у Православной женщины в гостях.
- Так ведь Православные на седьмом этаже живут? - удивился он. Но, выходит, даже ему, священнику, не все Православные верующие в этом доме известны, а только некоторые. Дом-то большой. А может, и так: теперь уже Православные живут на всех этажах? Батюшка он сельский, но родители, как оказалось, здесь живут, на 14-м этаже. «Высоко, говорю я ему, зато молиться хорошо - ближе к Небу…» Батюшка улыбнулся моей вымученной шутке (после полетов в лифте был я, видно, почти как космонавт после приземления) и - попросил меня поговорить с ним о деле. Вышли из подъезда. И вскоре оказалось, что отец Вячеслав давно уже ищет меня, надо ему встретить моего родственника Н., архитектора, чтобы к нему обратиться насчет проекта деревянного храма…
Я так и обомлел! Вот, оказывается, зачем были все эти полеты. Спустись я на землю раньше хоть на минуту - мы бы с отцом Вячеславом не встретились, о храме бы не переговорили.
Дал я ему телефон своего родственника, и мы разошлись. Он - на свой 14-й этаж, молиться, я по более земным делам.


Колдовское письмо

Было это уже лет восемь назад. Еще жила в Самаре Блаженная Мария Ивановна, было с кем посоветоваться, у кого попросить молитв…
Наверное, потому и попустил Господь этому случиться.
Кто-то принес и положил мне на рабочий стол письмо. Большой такой конверт, запечатанный, с обратным адресом неизвестного мне человека из Москвы. Фамилии я не запомнил. Целый день пролежало это письмо на моем столе, и все не было времени его распечатать. Уже где-то ближе к вечеру я его наконец раскрыл и погрузился в чтение. Там было не только письмо - довольно краткое, но и вложенная статья с несколькими фотографиями. Всех деталей не помню, скажу только суть. Фотографии были странные. На одной была изображена полуразрушенная сельская церковь с сильно покосившимся крестом, а на кресте с трудом угадывался… брачный венец. На другой фотографии был изображен на фоне Православного храма отталкивающего вида восточный человек в красной рубахе, почему-то восседающий на троне и почему-то держащий курицу в руках. Веяло жутью. Во всем его облике было что-то от «гуру» или «преподобного» Муна…
Я начал читать письмо, и недобрые предчувствия сразу полезли в душу. Писал этот неизвестный мне москвич о вещах весьма странных. О каком-то сельском приходе, в котором якобы несколько десятилетий назад венчалась пара - но священник заподозрил неладное и остановил венчание. Оказалось, что жених и невеста - брат и сестра! И тогда один из венцов в обличение их якобы улетел из храма и… повис на верхней перекладине купольного креста. В общем, ситуация, не уступающая гоголевскому «Вию»…
Вскоре церковь закрыли и в память о таком попрании Божеских законов так и оставили на покосившемся кресте тот злополучный венец…
Такая вот «красивая» легенда. А фотография восточного человека на троне тоже объяснялась с какой-то дотошной шизофренической логикой, когда все элементы вроде бы на месте и как бы даже вытекают один из другого - и тем не менее все вместе воспринимается как горячечный бред, как безсвязная жуть из ночного кошмара… В письме сообщалось, что якобы просто «случайно» фотография храма наложилась на какую-то еще фотографию (того самого человека с курицей!). В конце письма содержалась просьба опубликовать эти фотографии в газете (мол, читатели не заметят наложения одного кадра на другой…)
Я отложил письмо и призадумался. Не о том, конечно, публиковать эти бесовские бредни или же не публиковать - тут вопросов не возникало. А о том, кому и для чего понадобилось подвергать меня такому вот страхованию. Адрес был явно липовый, фамилия, по всей видимости, тоже. Но текст-то - вот он, перед глазами. И даже с иллюстрациями…
Позвонил знакомому священнику, отцу Е. Он честно признался, что опыта столкновений с темными силами не имеет, и совет дал только один: поскорее сжечь все, что мне прислали. Я так и сделал, сжег. О чем порой и жалел потом, ведь была у меня  в руках серьезная «улика». Хотя в целях духовной безопасности (а не праздного любопытства!) сделал я это, конечно, правильно. И совет тот был очень верен!
А все же под ложечкой точила мысль, что все это имеет какой-то конкретный, хотя и страшный смысл, которого я так и не понял.
В то время в Самару вернулась из Оптиной пустыни блаженная схимонахиня Мария. Поехал к ней, кратко рассказал о случившемся. Она только и ответила:
- Молись о здравии…
Я понял, что письмо это имело цель вселить в меня тревогу, смутить, посеять страх и тем вывести из равновесия.
И все же я продолжал ощущать, что разгадка мной до конца не найдена. Для чего понадобилось весь этот огород городить? Какие-то венцы на покосившихся крестах, азиат на троне… И ведь чувствовал, что отгадка где-то рядом. Но никак не удавалось мне о с т р а н и т ь ся, взглянуть на все случившееся незамыленным взглядом...
Помог мне в этом священник Олег К.
Когда я рассказал ему о письме, не забыв про детали (которых сейчас уже, возможно, и не помню), он сразу сказал:
- Э… да ведь тут антихрист!
Я насторожился, а он продолжил:
- На фоне храма, говоришь? Да еще с курицей? Ну конечно, он. Пугают…
- А венец? - спросил я.
- Венец на покосившемся кресте - это их давняя мечта. Символ их якобы победы над Церковью. Крест повержен, на нем - знак «их» власти… А все остальное - легенда и прочее - лишь антураж, чтобы бдительность твою усыпить. Вдруг да ты опубликуешь эти снимки? Вот тогда был бы им подарок!.. Ну а нет - тоже неплохо, если просто удастся тебя смутить.
Наверное, это не единственно возможное объяснение, но я не знаю другого, которое казалось бы мне столь же достоверным. И когда приходится слышать апокалиптические разговоры среди Православных, всегда вспоминаю тот трон и покосившийся крест… Все у них готово давно – но только в мечтах, на фотобумаге А вот в действительности что-то все не получается. Ведь в Евангелии сказано: «Созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют ее…» (Мф. 16, 18).

Антон Жоголев
30.06.2006

    Спаси Господи. Очень интересно всё и помогает призадуматься.

    Объясните мне, пожалуйста, что это за преступление совершил батюшка, попросив деньги за требу? Они же живут этим… тем более у него 6 детей… Деньги Евгению Николаевичу послал Господь Бог, чтобы он успокоился наконец и оставил о. Виталия в покое…
    Бедный, утешился наконец, получив обратно свои 25 руб… Простите за сарказм, но как такое можно спокойно читать…

    да нет преступления…просто обычно берут, сколько дадут.А вообще-правилами запрещены платные требы, только мало кто знает…

    Ув. Галина! Просто просьба о деньгах вызвала смятение в душе у героя посему когда он нашел эти 25р душа успокоилась и разрешилось недоразумение, он понял что о. Виталий не согрешил, а наоборот был праведным. А не от того утешился что деньги нашел.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Неисчерпаемое чудес море»
Я недавно уже писал о чудесах Святителя Николая. И вот опять пришлось взяться за перо… Надежде Николаевне Мануиловой сейчас 47 лет. А тогда ей было только 24. Ее бабушка, Ольга Ивановна Тактаева, можно сказать, жила в церкви. Постилась она с шести лет, много молилась. А когда состарилась, ходить одна в церковь уже не могла, просила внучку ее проводить. А внучке все время некогда, да и неохота. Но вот однажды все же скрепя сердце согласилась. Повела бабушку не в самарский Покровский собор, куда та раньше все время ходила, а в ближайшую к дому Петропавловскую церковь. Привела бабушку в храм, усадила с правой стороны на скамеечку. А сама, чтобы времени зря не терять, встала рядом, открыла роман Алексея Толстого «Петр Первый» и углубилась в чтение. И вот идет со стороны алтаря седобородый старик, брюки у него в кирзовые сапоги завернуты («Так тогда никто не ходил!» - вспоминает Надежда). И прямо к ней. Глаза у него ласковые-ласковые. И не ругает, а ласково так ей говорит, и сам при этом любовью светится:
- Что читаешь, доченька?
- Книжку, - резко ответила Надежда.
- А она Православная?
- Нет.
- Так ты бы вышла, доченька, из храма на улицу и там читала… - все так же ласково предложил ей сверкающий какой-то огненной сединой дедушка.
А бабушка, услышав этот их разговор, от стыда за внучку расплакалась.
Пришлось Надежде выйти из храма. Опять раскрыла книжку, а чтение на ум не идет. Все в ушах этот ласковый дедушкин голос звучит. Ну и стыдно ей стало, конечно. Решила вернуться в храм. Вошла, а дедушки уже нигде не было. Стала она вслушиваться в церковные песнопения, в слова молитв.
А через два дня увидела у бабушки церковный календарь, а с его обложки на нее все так же ласково смотрел тот самый «дедушка» - Святитель и Чудотворец Николай! Стало ей понятно, кто подошел к ней в храме для наставления…
Бабушка Ольга умерла в 1986 году. Стала Надежда за нее Псалтирь читать, и с тех пор уже не перестала молиться. Теперь она ревностная прихожанка. И с особой радостью и теплотой она молится Николаю Угоднику.


Есть ли порча?
«Теоретики» Православия (а их у нас все больше!) от этой темы недовольно воротят носы. «Ну, какие там еще колдуны? Это все кликушество…» Если бы так!.. Но, к сожалению, и заговоры, и порчи, и прочие обавания - отнюдь не выдумка невежественных людей. Вот только один пример, для иллюстрации. Недавно к нам в редакцию пришла немолодая женщина Галина Николаевна Кондрикова и рассказала про свою свекровь - колдунью.
- Ее звали Анна, она уже давно умерла в страшных муках от рака. А до этого успела похоронить двух своих сыновей - висельников. Один из них - мой бывший муж, - вспоминает Галина Николаевна. - А узнала я о ее проделках, еще когда жила в их семье. Много мне приходилось терпеть от свекрови и от ее сына. Он работал в прокуратуре, было у него оружие - так он на меня беременную, на живот пистолет наводил, пугал, что выстрелит. А потом и вовсе ушел от семьи. Вскоре стал проситься обратно, но я уже не взяла, не по силам мне это было…
Первый раз его успели вынуть из петли. Это было в лесополосе возле больницы Калинина. Стыдили, говорили, что дети его увидят. А вскоре он все равно повесился…
Сначала я и предположить не могла, в чем причина всех этих мучений. И вот однажды я готовилась к экзаменам и на пути из комнаты на кухню зубрила какой-то билет. На кухне была свекровь Анна. Я оторвалась от книги и, к ужасу своему, увидела ее читающей какие-то страшные заклинания. Потом она плеснула на стол водой - и вода сразу вспыхнула огнем. Анна ладонью сгребла огонь со стола в сумку, где лежали какие-то продукты. Потом она проделала то же самое еще два раза. Когда она заметила меня, то изменилась в лице. А чуть позже она объяснила мне, что ее на работе (она работала уборщицей в одной организации) сильно обидели - не дали ей колбасы. И вот она несет туда огурчиков - «попотчевать» ими обидчиков…
Через два дня она призналась, что почти всех, кто распробовал ее «угощение», увезли на «скорой помощи» с отравлением в реанимацию… Понятное дело, что в советские годы никому там и в голову не пришло перед едой те огурцы перекрестить…
Мы не виделись с бывшим мужем несколько лет. И вот в ночь перед его самоубийством я увидела сон, что он тянется ко мне, просит помощи, а его мать-колдунья встала между нами и не пускает его… Днем (это был день моего рождения!) я узнала, что он повесился… Сейчас я понимаю, что это было наказание всему роду за колдовство. Ведь Бог поругаем не бывает.


Вечное возвращение
Мой давний знакомый А. в рекламе давно не работает. Но память о его деятельности в этом бизнесе осталась: невысокие рекламные столбы на остановках. Их много.
Несколько лет назад он устроился в фирму, которая решила установить эти самые рекламные столбы. И его определили как раз на это направление. Я ему несколько раз говорил, что дело это - ну, как бы помягче - не совсем богоугодное, что ли? Он слушал, соглашался, но работу менять не спешил. Говорил, что когда установит эти столбы, начнет сортировать рекламу и отказывать тем, кто принесет явно безнравственные плакаты.
Первый же визитер притащил рекламу… абортов. А. сразу и решительно отказал. И его вскоре уволили - по другой какой-то причине. Но рекламные столбы уже стояли по всему городу. Вскоре он нашел себе другую работу и уже не «рекламирует порок» (чем занято большинство его бывших коллег в наружной рекламе).
И вот год назад встречаюсь с ним в храме на Пасху. Он пришел с матерью на ночное Богослужение. Но что-то вид у него не больно радостный. А мать и вовсе в слезах. Спрашиваю, что случилось. Он скупо рассказал, что как только подошли они к остановке, его мать в сумерках не разглядела опасности и случайно ударилась… головой о столб. Тот самый - рекламный! Да так сильно еще… Были сомнения, достоит ли она Пасхальную службу. Но, кажется, все-таки достояла. Вернее, досидела, так как стоять не могла. К концу службы ей стало легче.
…Только я открыл рот, чтобы сказать приятелю, что думаю по этому поводу, как он в ответ уже замахал руками: «Знаю, все знаю и так…» Вид у него был растерянный, но к концу службы он заулыбался и уже громче всех кричал: «Воистину воскресе!».


В доме Зои
Несколько лет назад на самарском телеканале «Терра» показали замечательный фильм режиссера Владимира Осипова «Стояние Зои». Я был одним из авторов этого проекта и потому не стану много рассказывать про сам фильм. Тем более что Православные самарцы его видели - если не по телевидению, то по видео - и сами сделали свои выводы. Необычность замысла заключалась в том, что в этой ленте были засняты как реальные персонажи (в основном косвенные участники тех событий пятидесятилетней давности), так и профессиональные актеры. Их пригласили из местного драмтеатра. Задача у актеров и режиссера была непростой - максимально достоверно показать события той исторической новогодней вечеринки 1956 года, когда девушка Зоя окаменела во время танца с иконой Николая Угодника в руках…
Опытный режиссер Осипов с этой задачей справился. В кадре звучала еще трофейная мелодия «Линда». Даже огурцы были положены в банку с крышкой из того времени. Не говоря уже об интерьере комнаты на Чкаловской (надо ли говорить, что съемки проходили в том самом доме!). Особенно запомнилась роль поседевшего от ужаса милиционера…
В работе над фильмом принимали участие много людей. Все были верующие, но духовный опыт у всех был разный. Некоторые участники проекта (их я называть не буду, так как это мои добрые приятели) еще только-только вставали на путь воцерковления. Другие, например Осипов и Изъятский, давно уже пришли к вере. И вот в один из горячих съемочных дней (я в это время почему-то отсутствовал) режиссер Осипов и директор ленты Юрий Изъятский пришли в Дом Зои на улице Чкаловской, 86, и застали там съемочную группу за оживленным спором. Они как раз решали, как лучше снимать… танцующую с иконой Зою! Оказалось, молоденькая девушка-актриса (немногим старше реальной 18-летней Зои с самарского трубочного завода) под напором аргументов продюсеров согласилась перед телекамерой протанцевать с иконой. Уже и икона для этого была снята с божницы и принесена в комнату. Никому почему-то и в голову не пришло, что съемки этого кощунства лишь умножат грех и ответственность за страшное надругательство над святыней. Не оправдать, но хотя бы чуть-чуть извинить легкомысленную девушку, примерявшую на себя «лавры» Герострата, увы, как-то еще можно. Труднее понять зрелых, талантливых и серьезных людей, предложивших ей эту страшную роль. Но их, похоже, влекла за собой поразительная мистическая логика тех событий… Хотелось быть максимально достоверными, максимально смелыми…Хотелось, наконец, создать шедевр!
«Феллини отдыхает…» - что-то в этом роде.
Но вмешались старшие товарищи. Изъятский и Осипов грудью встали на защиту иконы. Кричали, что просто физически не дадут снимать, спорили, убеждали, ругались. А в конце концов привели один - но убойный! - аргумент. Страшное знамение может ведь… повториться. И тогда кто ответит за судьбу уже не киноленты, нет, а вот этой молоденькой актрисы? А если вот ее во время танца прикует к полу нездешняя сила? Если не вспышками фотокамер, а всполохами молоний осветится комната? Та самая, между прочим, комната, которая однажды уже была молчаливой свидетельницей чуда! И не крики «Мотор!», а крики ужаса оглушат всех присутствующих?..
Подействовало. Актрисе наконец стало страшно, и она промолвила: «Нет, не могу…» Да и антрепренеры этого жуткого танца наконец-то пришли в себя и отступили. Поняли: это уже не искусство, а что-то другое получится. Люди, еще раз повторю, они верующие и очень хорошие. Просто на какое-то  короткое творческое мгновение их на «сугубом профессионализме» закрутил лукавый. Тот самый, наверное, бес, который шепнул на ушко настоящей Зое: «А ты спляши…» Ведь полвека для бесов не срок.
Решили ограничиться эпизодом, где Зоя взбирается возле божницы на стул и тянется руками к большой иконе Николая Угодника. И при этом девушка метнула нездоровый, с озорным блеском, взгляд в телекамеру - как настоящая Зоя…
Молоденькая актриса довольно-таки вошла в роль. А сколько таких вот Зой живет рядом с нами, в любую минуту то ли по глупости, то ли по какому-то дикому расчету готовых на все
Но эта убежденность в том, что чудо бы НЕПРЕМЕННО ПОВТОРИЛОСЬ, если бы дело дошло до кощунства, осталось у всех участников того спора. Не знаю уж, счел ли бы нужным Николай Чудотворец вновь, как и пятьдесят лет назад, явным своим вмешательством остановить беззаконие или каким-то иным способом остановил бы съемки. Но что-то бы непременно стряслось… Потолок бы рухнул…
…А преподаватель самарского филфака Софья А., которая не раз шокировала студентов рассказом о том, что «в память о Зое» плевала у себя дома на икону, умерла от рака полгода назад. Грузная, одинокая, очень больная женщина эта памятна мне еще со школы юного филолога. Как бы хотелось мне, чтобы там она оказалась рядом с той самой Зоей - раскаявшейся и прощенной.
Но что-то подсказывает мне, что встреча у них так и не состоялась.


Рис. Валерия Спиридонова.

Антон Жоголев
14.04.2006

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Запах рая
Многие верующие догадываются о том, как пахнет рай. Я - не исключение.
Наверное, уже и не сосчитать, сколько раз было такое: довелось ощущать благоухание от икон (самое сильное, самое памятное - от мироточивых Державинских); бывало, благоухание посещало в самые неожиданные моменты - когда разговаривал с Божиим человеком или просто в текучке работы над следующим номером Православной газеты. Иногда это благоухание со мной вместе ощущали и другие. Не забыть, какой густой аромат стоял на самарском вокзале, когда на 10-летие «Благовеста» прибыла к нам мироточивая икона Государя. А потом даже компьютер… заблагоухал, когда наша сотрудница набирала на нем текст статьи об этом чуде.
Этот запах не спутаешь ни с каким другим. Тут любая самая «тонкая» парфюмерия окажется очень грубой, искусственной, ненастоящей. Не райской, одним словом. Ведь эти божественные ароматы имеют неземное происхождение. Хотя при желании можно установить их бледное подобие в неких земных запахах - жасмина, розы, каких-то еще. Но все это - в какой-то совсем иной пропорции, более нежно, возвышенно, более небесно.
Но был один случай, которым хочется поделиться.
Случилось это в Москве, в марте 2000 года. Закончился Первый конгресс Православной прессы. И нас, его участников, повезли на автобусах в Троице-Сергиеву Лавру. А в багажнике автобуса уже стоял мой чемодан - оттуда я напрямки ехал к Казанскому вокзалу, на поезд. Причем времени было в обрез, но я все рассчитал и не очень волновался.
Вот и Лавра раскрылась перед нами белым сказочным городом, словно сотканным из полузабытых детских снов! Устроители поездки нам обещали, что откроют перед нами, провинциальными газетчиками, такие лаврские сокровищницы, которые недоступны для обычных паломников. А это сразу повысило интерес к поездке. И в Лавру отправились даже те, кто (как я, например) спешил на поезд. Ради такого чуда стоит рискнуть!
В тот день мы прошли все храмы Лавры Преподобного Сергия. Приложились к святым мощам этого великого угодника Божия. Молились у мощей Святителей Филарета и Иннокентия. Посетили Археологический кабинет с его несметными богатствами: иконами, религиозной живописью, другими святынями. Но особенно запомнился поход в лаврский реликварий (туда и правда мало кто имеет доступ). А там оказалось так много частиц мощей! Сейчас уже многого не припомню, но хорошо запомнил большую нетленную часть руки первомученика и архидиакона Стефана, о котором говорится в Деяниях Апостолов…
Под таким сильным впечатлением приехали мы на Казанский вокзал. Нас было четверо. Кроме меня - товарищ и сотрудник Александр Евстигнеев, а также директор новокуйбышевского центра «Синай» Наталья Мельникова и тюменская журналистка, имени которой я, к своему стыду, не запомнил. Мы стояли в просторном фойе Казанского вокзала. До поезда еще оставалось время, и мы делились впечатлениями и от конгресса СМИ, и от посещения Лавры. И время было радостным - сырная неделя, масленица, - и на душе было светло…
И вдруг один из нас - сейчас уже не вспомню, кто именно! - воскликнул: да ведь мы… благоухаем! И - точно, все вдруг ощутили этот удивительный тонкий и вместе с тем густой запах чистоты, святости, благодати… Не ясно было, от кого именно он шел, ведь все мы находились в облаке этого неземного аромата.
- Зачем, зачем вы это произнесли! - вдруг воскликнула с горечью тюменская журналистка. - Я давно уже это благодатное веяние ощущаю, а теперь оно пройдет…
Не успела она сказать об этом, как аромат ослабел и вскоре выветрился почти целиком. Мы стояли на том же месте, в толчее вокзала, совершенно обычные. Без аромата…
Все произошло в какие-то три-пять минут.
- Почему же он ушел? - спросил кто-то из нас.
- Наверное, потому, что мы на него обратили внимание… - высказался другой.
- Нужно было молча стоять и вдыхать его, - подтвердил третий.
А четвертая - все та же тюменская журналистка - подвела итог:
- О таких вещах не говорят вслух. Неужели вы об этом не знали?
Я потом, в поезде, думал о том, почему благодать «улетучивается», когда мы на нее обращаем более пристальное, чем это нужно, внимание. И единственного ответа так и не нашел. Да и нет его, наверное.
Мы привезли с собой на Казанский вокзал частицу лаврской благодати. Это была «заемная» благодать - от Преподобного батюшки Сергия, от святого Стефана… Нашего там не было ничего. А произнеся вслух об этом, мы как бы присвоили себе то, что нам не принадлежало. Надели бирочку: «чудо» -
и чудо исчезло.
Прикровенность - одно  из свойств подлинных Божиих чудес. Ибо Бог наш - смиренный, и «спецэффекты» Ему чужды. Вот почему Господь не дал знамений жаждущим чудес фарисеям и одновременно щедро подавал их тем, кто был открыт для детской и чистой веры. 
Но если бы кто-то вдруг громогласно крикнул: «Смотрите - вот чудо!», - то хлеба и рыбицы, наверное, вдруг неожиданно закончились бы в безконечно глубоких корзинах, взятых Апостолами «напрокат» у галилейских крестьян  и люди пошли бы голодными в свои селения…
Но они не кликушествовали, просто брали!


Антенна на куполе храма
В редакцию уже не раз обращались верующие из разных регионов страны с недоуменным вопросом, в котором и боль, и смятение: «На нашем любимом храме устанавливают антенну сотовой связи. Как же это?..»
Например, Любовь Чусовая из г. Пугачева Саратовской области в своем письме в редакцию в прошлом году писала: «По этой антенне передаются разговоры блудные, похабные, кощунственные, могут быть и разговоры сектантов, еретиков, могут и колдовские заклинания звучать…И если все же антенна на храме будет установлена, то наша семья этот храм посещать не будет…» Противостояние прихожан Воскресенского храма (всего было собрано около ста подписей!) этому новшеству вышло на епархиальный уровень, и только вмешательство епархиальной власти остановило конфликт, а уже готовая к подключению антенна была снята с купола храма.
В других регионах до «хеппи-энда» дело так и не дошло. Например, по этому поводу свое безпокойство высказали прихожане Троицкого собора г. Яранска Кировской области, когда на их храм была установлена передающая антенна сотовой связи.
Аргументы тех, кто выступает за это новшество, вполне понятны: это и далеко не лишний доход в церковную кружку, и даже помощь людям в различных экстренных ситуациях (ведь сотовую связь используют и в этих благородных целях), и тот простой аргумент, что видимого вреда никакого, как молились без антенны, так будем молиться и с антенной, а все эти страхи и фобии верующим ни к чему. Но почему-то смущение у верующих остается, а свалить все на «кликуш» - с кем же тогда останутся батюшки, решившиеся на такой шаг? Ведь других, «идеальных» верующих, нет -  все живые люди со своими представлениями, опасениями, предрассудками.
Кто-то скажет: но ведь на Соловках, например, на одном из храмов еще до революции был установлен маяк. И ничего! Но ведь то - маяк, а то - сотовая «говорильня», которую пропускает через себя теперь уже храм…
Я не беру на себя роль арбитра в этом сложном деле, хотя и убежден, что принимать такие решения на приходах можно лишь с согласия епархиальной власти и при поддержке или хотя бы отсутствии протестов со стороны прихожан. Ведь если в больших городах верующий может выбирать храм и в случае необходимости предпочесть другой, без антенны над куполом, то в мелких населенных пунктах храм один на округу, и люди, не желающие делить свой храм с антенной «Мегафона» или «Билайна», по сути, окажутся вне церковных стен. А это перечеркнет ту видимую прибыль, на которую рассчитывают устроители новшества.
Вообще, новое в церковной жизни нельзя внедрять теми же темпами, что и в миру. Нужна оглядка как вверх, на Бога, так и по сторонам, на своих собратьев по вере. Этот здоровый консерватизм еще никого не подводил. Я же хочу напомнить случай из не такой уж давней истории.
Вот выписка из следственного дела известного молитвенника самарского иеромонаха Никиты (Сапожникова) (в схиме Никандр), найденного мной в архивах Управления ФСБ по Самарской области (цитирую по книге «Новые мученики и исповедники Самарского края», г. Самара, 1996 г.). 
«Из показаний секретаря комячейки Самаровской волости  Крайнюкова, май 1927 года:
Волисполком решил поставить в с. Колдыбань радиоприемник с громкоговорителем. Для этого вместо мачты было решено использовать колокольню (не у креста, а купол). Этому воспротивился Никита, которого вызывали несколько раз в ВИК, и он не давал согласия ставить антенну на колокольне. И тем временем вел агитацию, настраивая в таком же духе верующую массу. Когда стали ставить антенну, произошли с крестьянами эксцессы, дошедшие до вмешательства милиции. Все же антенна была поставлена. Но в данное время провода заземления перерезаны. Причина, заставившая перерезать провода, - бездождие, что Никита приписал «гневу Божию» за то, что было допущено устройство антенны на колокольне.
Дополнительный допрос арестованного Сапожникова Н.П. от 14 июля 1927 года:
Когда в церковный совет поступило письменное заявление от конструктора радио с просьбой разрешить ему прикрепить к куполу храма антенну, то церковный совет постановил перенести этот вопрос на обсуждение всего прихода в храме на собрании. Прихожанами был задан вопрос мне как священнику и временному настоятелю храма: как смотрят на этот вопрос церковные правила? В ответ на это я сказал, что церковные правила возбраняют приспосабливать храм для каких бы то ни было нецерковных и нерелигиозных целей, потому что это несообразно с назначением и святостью храма, и что, ограждая храм от какого бы то ни было принижения его достоинства как дома Божия, правила запрещают даже строить на близком расстоянии от церкви жилые помещения, кроме необходимого - церковной сторожки. И так как эти правила не отменены еще и не изменены соответствующими органами церковной власти, то, исходя из них, церковное собрание постановило, чтобы в разрешении приспособить антенну к храму отказать».
Нелишним будет вспомнить и слова Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, произнесенные на  епархиальном собрании духовенства г. Москвы: «Тревожным признаком обмирщения Православного сознания, умаления церковности, духовного ослепления является все усиливающаяся коммерциализация многих сторон приходской жизни... Материальная заинтересованность все чаще выходит на первое место, заслоняя и убивая собой все живое и духовное. Нередко храмы, подобно коммерческим фирмам, торгуют «церковными услугами»…»
Ну а как же быть, если антенна все же появилась над куполом храма? Вот ответ одной паломнице игумена Николая (Чернышева) из башкирского села Ира: «Стоя в храме, молись и думай о своих грехах, а не об антенне…»

Антон Жоголев
31.03.2006

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Брошенные дети
Юрист самарского Дома ребенка Валентина Сергеевна Казакова защищает права шестидесяти (а иногда и больше) брошенных родителями младенцев в возрасте от нескольких дней до четырех лет. Потом дети или уходят в приемные семьи, или переводятся в детские дома. И хорошо, что за новорожденных, от которых отказались родители, хлопочет Православный человек!
- Поразительно: у многих детей с диагнозом СПИД (как правило, от матерей-наркоманок) мы к полутора годам снимаем этот страшный диагноз. СПИД исчезает! - рассказывает Валентина Казакова. - Организм младенчиков очищается от приобретенной по наследству болезни. И помогает в этом благодать Святого Крещения. Ведь священник крестит всех наших малюток. А врачи, к сожалению, все еще по старинке полагают, что помогли исключительно их лекарства…
В практике юриста Дома ребенка бывало много необычного. Ведь всеми оставленных младенцев не оставляет Господь, призвавший этих детей к бытию. Недавно был такой случай: судили маму новорожденного, которая сразу после родов целую неделю не кормила его в надежде, что младенец умрет. Но ребенок… выжил! Не иначе как Ангелы незримо питали оставленного всеми малыша!
С волнением в сердце рассказывает Валентина Сергеевна Казакова о больном тяжелой формой туберкулеза суставов четырехлетнем Андрюше. Такого ребенка разве кто-то решится усыновить?! Значит, один путь ему - в детдом, где дети к семи годам часто озлобляются, понимая, что они, в общем-то, никому не нужны… «Забьют его там!» - не раз повторяла самой себе Валентина Сергеевна, глядя на белокурого малютку, у которого уже шел гной из костей ног. И молилась! Простаивала часы перед иконой Божией Матери. Просила молиться о мальчике священников из расположенной по соседству с Домом ребенка Духовной семинарии. Отправляла записочки в прославленный монастырь Оптину пустынь, чтобы и там помолились о дальнейшей судьбе Андрюши. И вот мальчику исполнилось четыре года. По всем инструкциям его нужно было переводить в детдом. Все! - времени на ожидание усыновителя больше не оставалось. Но какая-то сила останавливала юриста, и она всякий раз отодвигала документы мальчика, говоря себе: «Подожду еще». Но вот вышли уже все сроки. Начала она, скрепя сердце, готовить документы для перевода Андрюши в детдом. А оттуда уже почти не усыновляют. Да и кому нужен больной ребенок - ведь столько денег только на его лечение уйдет. Богатые не возьмут, они выберут себе ребеночка здоровее, а у бедных нет средств заниматься с таким младенцем. И все же молитвы самарских священников и оптинских монахов не остались тщетными. За день до отправления Андрюши в детский дом в Самару неожиданно приехала 42-летняя испанка, не имеющая своих детей. Она как раз решила взять на воспитание именно больного сиротку. Живет она на берегу моря, да еще и в той климатической зоне, которая так нужна Андрюше для исцеления... Когда эта женщина услышала рассказ юриста, то не могла сдержать слез! Зарыдала от радости и Валентина Казакова…
- А потом я подробно объяснила испанке через переводчика, что наш мальчик крещен в Православной Церкви. Вручила ей свидетельство о крещении, нательный крестик и взяла с нее честное слово, что она не будет перекрещивать младенца в другую веру. И испанка такое слово мне дала! - рассказывает Валентина Казакова.
При прощании Валентина Сергеевна уже не по долгу службы, а от души подарила Андрюше и его будущей маме икону Святого Апостола Андрея Первозванного. Пусть защищает мальчика от всех бед!
Готовя этот рассказ к публикации, я, конечно же, не забыл о тех нашумевших случаях, когда заграничные «усыновители» обращались с русскими детьми как с рабами, а то и как с преступниками. И конечно, много лучше, если брошенные родителями дети на родной сторонке обретут себе новых родителей и  проживут свой век. Ведь это тоже наше достояние, от которого мы не имеем права отказываться.


Отказ по убеждениям
Нужно быть духовно незрячим, чтобы не замечать флера темной мистики вокруг «проблемы ИНН». Сколько уже известно об этом поучительных, прямо «патериковых» случаев! Вот еще одна из таких историй.
Моя знакомая К. воцерковилась недавно, но всерьез. Узнала от верующих о проблеме ИНН и все удивлялась тому, как еще во времена ее неверия Бог отводил ее от принятия кода. А когда из компьютерной базы данных случайно узнала, что и ей, оказывается, присвоили злополучный «номер», - долго не раздумывала. Решила писать отказ. Написала типовое заявление, расписалась. Но было тревожно за мужа - крещеного, но еще не воцерковленного человека. К ее удивлению, Ф. легко согласился подписать заявление об отказе от «номера». И с удовольствием поставил свою подпись, быть может, впервые в жизни публично исповедав себя в этом письме Православным верующим. Несколько дней К. все никак не могла найти времени отнести на почту приготовленные к отправке в налоговую инспекцию отказы от ИНН, и вот однажды утром она словно услышала призыв: «Иди и делай быстрее». И сразу, не раздумывая, перед работой зашла на почту. А потом радостная, с легким сердцем пошла на работу. Сделала дело, отказалась от «номера»! И сразу как будто тяжесть упала с плеч. Но радость ее была недолгой. Вскоре на работу позвонил муж. Первым делом спросил:
- Что, уже отправила?
Оказалось, именно сегодня ему на работе строго-настрого приказали принести свидетельство о присвоении ИНН. Иначе грозились не выдать зарплату. Узнав, на какой почте она побывала, Ф. сказал, что пойдет туда и перехватит еще не ушедшее адресату письмо. Шансов на то, что он не успеет, было мало, хотя К. все же в душе надеялась на это. Она стала просить мужа не брать свой отказ назад, а хотя бы немного побороться за свое имя. Попросить начальство выдавать зарплату без ИНН, ведь раньше же без всяких номеров обходились… И вот именно в этот день все так сошлось. Но Ф. был непреклонен: не буду никому ничего объяснять, твердил он. Все равно сейчас без «номера» не проживешь. Уйдешь на другую работу - и там потребуют пронумероваться…
Она не спорила, только рыдала.
А вскоре ей позвонил Ф. и радостно сообщил, что письмо он успел взять с почты и уже уничтожил. А потом сходил в налоговую, попросил выдать ему свидетельство о получении ИНН. Его поставили в очередь: слишком много заявок…
Дома он признался, что если бы письмо успело уйти в налоговую, то он бы после своего отказа, скрепленного подписью, не смог бы уже прийти туда и забрать письмо назад, не стал бы просить выдать ему номер. Пришлось бы идти к начальству и объяснять, что не хочет жить с ИНН… Но не хватило каких-то нескольких часов или даже минут!
- Лучше бы я не просила его отказываться от «номера», раз он к этому еще не готов, - говорила К. И в словах ее чувствовалась глубокая боль. А еще была догадка: если бы не его отказ, никто бы на работе не стал требовать от Ф. предоставления «номера»… Духи злобы всполошились и нанесли ответный удар. Вот какая брань идет за каждую душу!
Я просил ее не спорить с Ф., еще не готовым к принятию таких решений. Не готовым эти решения отстоять. Ведь отказ от ИНН - это не просто поступок. Это вызов. Кому? Ну конечно же, не только налоговой инспекции. И надо не просто в порыве бросить вызов, но и быть готовым самому принять ответный вызов темных сил…
К. со мной не спорила, согласилась. По ее лицу было видно, что только сейчас она по-настоящему поняла, что же (или, точнее, кто же) таится на самом деле за таким безобидным с виду двенадцатизначным налоговым номером…
- Только ты уж, пожалуйста, побыстрее новое заявление от себя напиши. Ведь Ф. же забрал письмо с вашими отказами.
- Нет, у нас было два разных письма, - говорит она. -  Мы ведь в разных налоговых на учете состоим… Мой отказ ушел по адресу.


Невыполненное обещание
Знакомый предприниматель полгода назад попросил меня пригласить в его фирму священника - освятить помещение и оборудование. Сказал, что хочет, «чтобы дела в фирме шли хорошо». Я пообещал, но сразу не выполнил своего обещания. А время шло. Переживал, что не держу слово, всякий раз говорил себе, что вот в четверг непременно… И даже на исповеди в этом каялся. Но всякий раз проходил четверг, а я так и не находил времени, чтобы дозвониться до священника и до фирмы. В конце концов я просто забыл об обещании и перестал себя корить. Но все же остался какой-то нехороший осадок: ведь с богоугодным делом ко мне обратились, а я вот так…
Вспомнил об этом сразу же, как только вновь увидел Н., того самого предпринимателя. Стал извиняться, что до сих пор не выполнил его просьбу. «Какую просьбу?» - искренне удивился он. «Как - какую? - в свою очередь удивился я. - Ведь ты же просил меня помочь освятить офис!» Мой собеседник несколько помолчал, припоминая. «Разве просил?» - неуверенно сказал он. Потом вроде бы вспомнил и кивнул: да, что-то такое было…
- Ну, так ты мне позвони, если опять надумаешь, - неуверенно предложил я.
- Ладно, подумаю. Может, и позвоню, - еще более неуверенно отозвался Н.
На том и разошлись. С тех пор не звонит. Дела, видно, и без того идут в гору. Забот и без того много.
Стало понятно, что не только моя забывчивость всему виной.


Сердце милующее
Это высказывание святого Исаака Сирина о «сердце милующем», которое есть «возгорание сердца у человека о всем творении, о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари», часто цитируется современными церковными публицистами. Вот только мало кто из нас это самое «сердце милующее» стяжал… Насчет демонов - говорить не буду. Далеко нам до святого Исаака. Мне еще в пору воцерковления опытный самарский священник Иоанн Гончаров как-то сказал: были среди мирян такие - самочинно молились о демонах, чтобы те покаялись, да сами сошли с ума… Но вот недавно на Православном интернет-форуме заспорили на извечную тему, спасутся ли неправославные. А один участник поставил вопрос несколько иначе: «Ну а вы сами хотите, чтобы и они спаслись?..» И тут возникла некая неловкая пауза. На нашем форуме есть и канадские, и американские, и литовские подданные, и русские… А вот «сириных» оказалось немного! Говорю это без всякого осуждения, так как и сам не дал бы определенный ответ на этот вопрос.
Одна женщина, русская американка, ответила честнее всех: «Я буду молиться, чтобы захотеть всем спастись…»
Но вот какой случай мне напомнила эта дискуссия в интернете.
Два года назад, летом, мы с женой во время отпуска плавали по Волге до Астрахани на небольшом теплоходе. Так сказать, в круиз. А в Астрахани нас ждал мой давний знакомый: в прежней жизни Сергей, а теперь - иеромонах Серафим. Мы не виделись с ним лет десять, а то и больше. И вот сидим мы в известном астраханском кафе «Лебединое озеро» и угощаем нашего друга-монаха мороженым. Неподалеку грациозно проплывают  настоящие белые лебеди (с подрезанными крыльями, чтобы не улетели), а мы вспоминаем былое. Как-то неожиданно разговор зашел об университете, где некогда отец Серафим отучился несколько курсов на филологическом, чтобы потом все бросить, разочаровавшись в светской учености, и уехать в Лавру. (В связи с этим припоминаю такой его давний рассказ. «У нас в семье было большое уважение к университету, к науке, всем хотелось, чтобы и я там учился, - вспоминал он. - И вот когда я туда поступил, мне много раз говорили преподаватели: Истины нет никакой, вернее, есть множество самых разных «истин», из которых можно выбрать любую и жить в согласии с ней. Мне, сыну священника, это претило. А когда я приехал в Лавру, там мне на первом же курсе, если еще не на вступительных экзаменах, строго сказали: «Мы знаем Истину. И она только одна - Христос Господь. Другой истины нет, все остальные - ложь». Такой вот строгий силлогизм он принял без колебаний.) Стали мы перебирать имена общих знакомых, преподавателей. Дошли до известного в нашем городе профессора, Л. «Как он поживает?» - спросил меня отец Серафим. «Умер несколько лет назад», - ответил я. Человек этот был мне знаком, к тому же приятель моего отца. И потому сказал я о его смерти с искренним сокрушением. - «Ну, Царствие ему Небесное», - вздохнул батюшка и перекрестился. Но тут я не удержался и возразил: «Он же неверующий был, еврей, и потому скорее всего некрещеный. А ты ему Царствие Небесное желаешь!» Но отец Серафим не смутился от моего вопроса. «Суд не за нами - за Богом, а пожелать Царствие Небесное я не только могу, но и должен - каждому…»
Не зря прошли для него эти десять монашеских лет!
Но если бы я вдруг сказал ему что-то вроде того, что у него «сердце милующее» - он бы, скорее всего, ответил мне какой-нибудь шуткой. И потому я промолчал.
А вот и продолжение этой и впрямь замечательной цитаты: «При воспоминании о них (людях, птицах, животных, демонах - А.Ж.) и при воззрении на них очи у человека источают слезы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умиляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-нибудь вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А посему и о безсловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились они и очистились; а также и о естестве пресмыкающихся молится с великою жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его, по уподоблению в сем Богу».
После этого разговора я все же несколько раз помянул Л. вечером на молитве…

Антон Жоголев
24.03.2006

    И все же, в «невыполненном обещании» виноват прежде всего редактор. Не надо было дожидаться, пока «налетят птицы и похитят зерно».

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


«Взыскание погибших»
Недавно журналистская братия была потрясена смертью редактора самарского журнала «Дело» Андрея Тулейкина. Умер он скоропостижно - в 44 года, а до этого и не болел даже. Был он могучий, светлый, всеми уважаемый человек. Особенно любили его молодые журналисты. Он сил и времени на них не жалел. Учил профессии. «Отец солдату!» - выразилась о нем стихами Лермонтова одна наша коллега, тоже редактор. Накануне смерти участвовал он в каком-то «звездном» мероприятии, брал интервью. Пришел домой и умер… Сердце!
Андрея я знал довольно близко. Познакомились мы еще в конце восьмидесятых, в одной светской редакции (да других ведь и не было тогда!). Я писал о политике и культуре, он - о спорте. «Пан спортсмен», называл я его про себя. Через несколько лет жизнь свела нас вновь. Наши редакции находились в одном здании, на одном этаже. А в течение нескольких лет и кабинеты соседствовали. До него нередко доносились звуки наших молитв - перед чаепитием, в каких-то особых обстоятельствах. И он всегда говорил: «Сегодня вы очень красиво пели». А потом попросил освятить его кабинет. Я пригласил священника. Кабинет освятили, убрав из него нелепую деревянную статуэтку Будды - подарок какого-то банка. Вместо нее появилась там икона Пресвятой Богородицы «Неопалимая Купина». Журнал у Андрея сугубо деловой, но он несколько раз говорил мне, что «по большому счету» это Православный журнал. Он несколько преувеличивал, по-моему. Но все равно журнал был хороший.
И вот днем 16 февраля, как обычно, я встретил его в нашем коридоре. Он шел куда-то с церковным журналистом Олегом Бедулой. Я обрадовался, увидев их вместе. В шутку говорю Олегу Ивановичу про нашего светского коллегу: «Он у нас тайный Христианин!» А Андрей вдруг серьезно так нам отвечает: «Почему тайный? Я явный Христианин!». Пожали мы друг другу руки и разошлись. Навсегда. Это были последние слова, которые от него я услышал. 18 февраля мне позвонили и сказали, что он ранним утром скончался. В день иконы Божией Матери «Взыскание погибших»! Попросили привезти священника на отпевание. Я пригласил все того же отца Сергия Гусельникова, который когда-то освящал его кабинет.
Андрей лежал в гробу и такой, и одновременно не такой, каким его знал я при жизни. Ушло случайное, осталось основное. Лежал он в венчике и с крестом в руке, с лицом полководца. Я подумал еще, что если бы жизнь сложилась иначе, он мог бы вполне командовать не редакцией, а армией. Но только не в штабе, а на передовой. После отпевания, мне показалось, Андрей слегка улыбнулся нам.
Почему же часто бывает так, что хорошие, сильные русские люди умирают в Церкви, а живут почти без Нее? Не знаю. Но, быть может, все последние годы Господь ждал от Андрея одного: исповедания веры. И все же дождался! Неважно, что поводом для этого стала моя неуместная шутка, а не угроза от гонителей, как это бывало в древние - да и не такие уж древние - времена…
…А через несколько дней верстался первый номер журнала «Дело» уже без Андрея. Я пришел поддержать своих осиротевших коллег-журналистов. Зашел в его кабинет. Все там же в красном углу стояла икона. Заместитель редактора Ян (в крещении Иван) Налимов мне рассказал: «Второй день уже утром прихожу на работу, сажусь за свой стол, а от опустевшего кресла, где сидел Андрей, идет волнами сильное благоухание ладана! Что это может означать? Или это Андрей нам оттуда на помощь спешит?» Я молча кивнул и вышел из кабинета. Чтобы не разрыдаться.


«Папа!..»
Недавно в суете делового дня вдруг неожиданно образовалось небольшое оконце. Решил им воспользоваться и заехать к отцу. Но телефон, как нарочно, у него был все время занят, а входная дверь в подъезд - на засове. Как быть? Времени ждать, пока кто-то из соседей куда-то войдет или выйдет, не было. И пришлось закричать на весь двор: «Папа!.. Папа!..» Вскоре в окне третьего этажа я увидел его удивленное лицо. Знаком показал ему: мол, спустись и открой засов. Он кивнул и пропал в окне. И вскоре дверь отворилась. А пока он спускался со своего третьего этажа, я стоял под его окном и старался представить, как эта сцена  выглядела со стороны. Здоровенный сорокалетний мужчина не без лишнего веса, с начавшей седеть бородой и в «боярской» шапке кричит, как маленький: «Папа!.. Папа!..» Смешно, забавно. И трогательно… Папа спустился. Я ему рассказал, и он меня сразу понял. Улыбнулся. Ведь так вот, наверное, я кричал ему маленьким, совсем еще маленьким и беззащитным. И он, конечно, спешил на помощь. И вот все повторилось - из-за моей торопливости, из-за занятого телефона…
- Ну а как мне было еще тебя звать? - оправдывался я не столько перед ним, сколько перед самим собой. - Не кричать же: «Евгений Николаевич! Гражданин Жоголев?!» - «Если бы ты так кричал, я бы не услышал», - шуткой на шутку ответил мне отец.
…А Отцу мы кричим не так же ли? И Он слышит нас и спешит на помощь со Своей поднебесной выси. Для него мы всегда маленькие. Пусть даже и бороды совсем седые. Пусть даже и нет вовсе волос-то уже на голове. Он знает, какие мы все без Него беззащитные. И потому не оставляет нас надолго одних… Только позови, и дверь сразу же распахнется.
Был я  у папы недолго. Оставил свежий номер газеты, обнял и помчался дальше. Но еще какое-то время в ушах звучал - «Папа!.. Папа!..» - этот мой звонкий крик…


В церковной лавке
встретился с мужчиной примерно моих лет и его немного смуглой дочкой. Продавщица объяснила, что эта девочка лет восемнадцати - уже послушница монастыря в Оренбургской епархии. В церковной лавке ее папа частый гость. Недолго поговорили с этими замечательными людьми. Они спешили в путь, в монастырь.
- Нелегко отдавать на служение Богу, в монастырь, единственного ребенка,  - вздохнул он. - А надо…
При этом дочка молча улыбалась, и тихий свет лился из ее счастливых и спокойных глаз.
Я спросил, как она попала в свой монастырь.
- Поехала в Оренбургскую область, к старцу в Платовку, - ответила она. - А на вокзале с женщиной познакомилась, она мне рассказала про эту обитель. Старец туда меня и благословил…
Когда они вышли, продавщица сказала мне:
- Этот мужчина - татарин. Он был мусульманином. И вот умер у него отец, и он увидел наяву вокруг покойника много бесов… Побежал за муллой. Тот пришел, тоже увидел бесов, испугался. И сразу ушел. Признался, что не может помочь… Тогда он сказал себе: «Что же это такое? Почему здесь бесов боятся, а они - не боятся никого?». И после этого принял крещение, стал Православным. Претерпел много скорбей от своей родни… Но от этого только утвердился в вере.
И в связи с этим вспомнился мне другой случай, теперь уже почти апокрифический. Его не проверишь - несколько лет назад умер протоиерей Виталий Калашников. Но, думаю, все это правда. Когда его только рукоположили в сан и он совершал первое в своей жизни крещение, в группе крещаемых оказался один довольно известный самарский литератор, Д. На нем во время совершения Таинства отец Виталий узрел множество злобных и отвратительных бесов. Ему стало страшно, и, главное, не знал он, как ему поступить. Он побежал из крестильни в собор - к опытному священнику. Рассказал ему, что увидел бесов, и попросил помочь - вместо него совершить крещение… Но тот твердо сказал:
- Так кто от кого должен бегать? Ты от них или они от тебя? А ну иди и сам борись с ними!..
Отец Виталий вернулся в крестильню, как на поле боя, и совершил Таинство Крещения. По ходу Таинства бесов на Д. становилось все меньше. А потом и вовсе они исчезли. После этого случая отец Виталий совершил еще много добрых дел. Воспитал шестерых  детей. Построил несколько храмов, крестил множество людей. Стал Благочинным Самары. И умер молодым, но так и не побежденным теми, кто так хотел напугать его в тот день в крестильне…


На Казанском вокзале
Рассказала Людмила Кукушкина из Самары:
- Было это лет восемь назад. Я возвращалась с дочерью-подростком из Москвы в Самару. На Казанском вокзале я растерялась. Забыла, в какой ячейке камеры хранения оставила свои вещи. Ходила, определяла нужное «окошко» по лицам приемщиков, когда надо было смотреть на номерок… Поезд скоро уже отходил, а вещи были все еще в камере хранения! Как быть? Наконец в отчаянии я воскликнула: «Святой Николай! Я же тебе столько молебнов заказывала! Почему же ты не помогаешь?!» Потом я стала в раздражении кричать на дочь…И вдруг к нам подошел пожилой человек лет шестидесяти. Был он в светлом свитере со светло-голубыми ромбиками, с недлинной седой бородой, в серой кепке, но без пальто. Глаза у него были цвета голубого неба, ясные и детские. И запах был от него не вокзальный какой-то, пахло от дедушки… чистотой. «Хватит кричать! - строго сказал он. И продолжил: - Вам окошко камеры хранения нужно найти?». Мы кивнули. Он повел нас за собой. «Вы мне рубль  дадите?» - спросил он. «И больше дам, - ответила я. - Только помогите...»  А сама подумала: «Только вот бы деньги он не пропил…» А он на мои мысли вдруг отвечает, что спиртного не пьет, а на наши деньги свечи купит и в церкви поставит. Дочь моя, Маргарита, удивилась как будто бы безсвязности его речи, но я ей объяснила, что это он ответил на мои невысказанные мысли.  Идем мы следом за ним по вокзалу, и такое спокойствие вдруг меня охватило! Стало понятно, что вещи получим и на поезд успеем. Волноваться не нужно. Дошли до нашего «окошка», он подвел нас к нему. Мы пошли получать вещи, и тут я оглянулась, а его уже и след простыл! Дочка тоже оглянулась и дедушки нигде не увидела… Мы сразу решили, что это был Святитель Николай. Многие нам не верили, а я в этом не сомневаюсь. Пришел нам на помощь угодник Божий!
А другой случай мне рассказал настоятель самарского храма во имя Преподобного Сергия Радонежского игумен Георгий (Шестун). 19 декабря прошлого года во время праздничной Литургии в день Святителя Николая он обратил внимание на необычного дедушку в толпе прихожан. Его лицо так и сверкало благодатью! Хотел рассказать об этом другим священникам в своем храме, но они сами уже обратили внимание на такого удивительного прихожанина. А старичок этот постоял-постоял какое-то время, а потом затерялся в толпе верующих…
Один из священников по этому поводу сказал:
- Видно, Святитель Николай шел на праздник в свой храм во имя Николая Угодника (он находится по соседству с этой церковью - А.Ж.) и по дороге к нам заглянул: посмотреть, как мы тут в его праздник служим…


Рис. Валерия Спиридонова.

Антон Жоголев
17.03.2006

    Спасибо огромное, очень хорошая статья, тепло стало на душе!

    Спаси Вас Господи!Только слезы умиления.

    Добрая, светлая, мудрая заметка…Душеспасительная, словом. Спаси Бог, утешили очень.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Снег  идет…
Недавно по новостному телесюжету показали, как журналистка опрашивает горожан:
- Скажите, вам хорошо, что в Самаре до сих пор нет снега? (конец ноября)
Молоденькая девушка отвечает:
- Конечно, хорошо. Снег прическу портит. Да и грязь от него будет. А я уже взрослая, в снежки не играю.
Потом журналистке встретилась старушка.
- Почему, как вы думаете, снега до сих пор нет?
- По грехам нашим…


Олег Иванович Губертов живет в самарском селе Большая Глушица. До недавнего времени вел там на местном телевидении Православную передачу «Путь». Теперь не ведет. Недели две назад он зашел к нам в редакцию в валенках, как дед мороз. И было странно видеть на его валенках городскую грязь, а не снег. Сказал нам, что его очень тревожит отсутствие снега: озимые могут пропасть. Не говоря уже о садах-огородах. Каждый день обходит он свои деревенские «сотки» с молитвой… Сказал - и уехал в свое село. А я наконец обратил внимание на странность происходящего: да ведь Губертов прав! Ни в августе, ни в сентябре, ни даже в октябре не выпало ни капли дождя. Не было дождей и в ноябре. И вот уже декабрь, а снега все нет. Горожанам-то меньше забот, нам на машинах легче шнырять по городу. Нет заторов. А вот Олег Иванович в своей Глушице обходит огород с молитвой и тревожно, выжидающе взирает в небо. Потом он позвонил опять.
- Зайцам без снега плохо! - начал он разговор.
- Каким, - говорю, - «зайцам»? Безбилетникам, что ли?
- Да нет же, зайцам настоящим, - пояснил он. - Охотники у нас в районе жалуются: ходили по зайцам и ни одного не пристрелили - их вдруг не стало! Они ведь, зайцы, в основном озимыми питаются. А озимые вымерзли из-за отсутствия снега и им теперь есть нечего…
И снова я с тревогой поглядел в окно. Унылый городской пейзаж, сиротливый предзимний съежившийся город. Снега нет. И стало как-то тревожно не только за зайцев.
Снег пошел через несколько дней - 12 декабря. Хорошо пошел. Так, что трамваи в Самаре встали и на дорогах образовались «столичные» пробки. И все равно на душе было светло. Вспомнился Губертов с его зайцами. С его крестными ходами по огороду.
А позвонил он 13-го, когда снег у нас продолжал валить, несмотря на нелепые прогнозы синоптиков.
- До нас только сегодня дошло! Вчера еще снега не было! - «рапортовал» он радостно в телефонную трубку. - А сейчас валом валит!.. Вот,  лопатой дорожки разгребаю. Теперь, может статься, все нормализуется. Простил нас Господь. Послал благодать.
Поговорили о том, как город далеко от села. Что так и не удалась историческая «смычка», и то, что для горожан проблемы, грязь и «пробки» на дорогах, для селян - вопрос выживания… Да и сам я, разгребая от снега свой автомобиль, мучительно решал для себя вопрос, с кем я: с зайцами или не с зайцами… Они далеко, а проблемы - близко.
- Я две недели молился, чтобы Господь дал снега, - в конце разговора признался Губертов. - Горячо молился, как только мог…
И Господь дал много снега. Ведь, наверное, не один Олег Иванович молился об этом.
Мы-то всегда полагали, что снег идет сам по себе! Но без молитвы его бы не было. Вернее сказать, ничего бы не было… Просто всегда кто-то о снеге молился. И вот пришел наш черед.
Вспомнились строки известного стихотворения:
Снег идет, и все в движенье -
Убеленный пешеход.
Удивленные растенья…


Гостиница «Россия»
Однажды в жизни я ощутил себя «большим человеком» - на целых три дня!
Было это лет восемь или девять назад. Мне предложили командировку в Москву и забронировали комнату в гостинице «Россия».
В той самой «России», где раньше когда-то живали депутаты съездов, передовики, дипломаты… Гостиница находится возле самого Кремля - кусочек его даже был виден из окна моего номера. А еще был виден старинный храм, вернее, его купол - так как мой номер был выше него.
Вот я вхожу в это величественное (хотя и несколько обшарпанное ныне) здание. Еду в широченном лифте, рассчитанном, видимо, еще на членов ЦК! Иду по широкому коридору вдоль безконечной вереницы комнат. Все тихо, солидно, и даже некоторая обшарпанность вполне вписывалась в атмосферу той уже ушедшей эпохи - с неизменной газетой «Правда» под дверью гостиничного номера по утрам, с буфетами, где у передовиков с мест неестественно расширялись глаза, с уверенностью в завтрашнем дне, наконец. Тогда это умели! Впрочем, всего в двух-трех местах на всю страну…
И вот я вхожу в свой номер. Все тут обычно, прилично, знакомо. Вскоре я уже бегал по делам, а вечером, прогулявшись по заснеженной Красной площади, уважая себя, побрел в свой номер. Удобно, согласитесь, когда временный дом твой возле Кремля.
…Ближе к ночи раздался звонок. «И кому я тут мог понадобиться?» - тревожно подумалось мне, когда снимал трубку. И вдруг услышал нечто странное. Немолодой женский голос предлагал мне в номер «девушку» для развлечения. Я вежливо ответил, что это совсем не нужно, и положил трубку. Думал, на этом все и закончится. Но не тут-то было…
Через полчаса позвонили опять. Тот же голос, то же предложение. Но только сказано было бойчее, как-то нахрапистее. Я опять ответил отказом и дал отбой. Уверенный, что более мне уже никто не позвонит. Выключил свет и забылся в дреме. Разбудили вскоре. Потом опять. Где-то уже после двух-трех часов осады (телефон не выключался - розетки не было!) опять позвонили. Голос уже был другой, помоложе…
- Я та самая «девушка»…  Сейчас к вам приду… Вы только откройте… Не пожалеете…
Кажется, я ответил чуть резче, чем это принято в кругу «уверенных в завтрашнем дне»  господ.
После этого вроде бы не звонили. Но я незримо ощущал, что дверь моя, закрытая на ключ и еще на цепочку, находится под прицелом. Что с меня и спящего, за дверьми, быть может, не сводят пристальных и колючих глаз… Снились кошмары.
Все утро я был под впечатлением от ночного приступа. Молился избавить от искушений вражиих. Просил друзей-москвичей помолиться. Но они, спящие преспокойно в своих постелях, к моей просьбе, похоже, не отнеслись всерьез.
- Кто не хочет грешить, того не заставишь, - бросил мне на ходу один из них. Им и невдомек было, как мерзко, склизко мне было соприкасаться со всей этой гнусью… Да еще и не ощущать себя защищенным даже за дверью с замком и цепочкой. Возвращался в гостиницу с чувством какого-то омерзения, но готовым к борьбе. Уже не радовали ни приглушенные звуки солидного заведения, ни полуяркий свет, ни вежливые горничные. А в каждом солидном постояльце подозревал «клиента». И все мне казалось, что маски вот-вот окажутся сброшенными и через пару часов начнется опять!
Мне позвонили всего один раз, и не слишком настаивали.
На третью ночь не позвонили вовсе.
Наверное, молитва подействовала.
Уезжал я утром. И когда выходил из широких дверей «России», увидел необычное зрелище. Целый батальон заспанных «жриц любви» усталыми натруженными походками шел к специализированному автобусу. Их, оказывается, привозили и увозили! Все было тут по-столичному солидно, продуманно, и вместе с тем очевидно.
Когда через несколько лет я услышал о том, что Лужков во что бы то ни стало хочет снести гостиницу «Россия», я сразу смекнул, в чем тут дело. Видимо, долготерпение Господа оборвалось, и более не желает Он выносить этот срам возле главной Российской святыни - Красной площади, сердца страны!

Антон Жоголев
16.12.2005

    Наверное надо отвечать как актёру Льву Дурову, когда к нему на гастролях пристают с такими же предложениями:
    — Не хотите ли девущку?
    Он, по его словам всегда отвечает:
    -Хочу, но дорого беру.
    После этого всегда отстают сразу. А по другому, наверное, не получиться.
    Жаль я «девушек» с Украины, России и др. бывших респ.

    Как хорошо, что есть такой раздел:записки редактора
    «Капельки вечности». И душа с душою говорит…
    Господь всегда и везде вразумляет нас, а мы воспринимаем, сколько можем вместить.Живы мы чьими-то молитвами,и кто-то будет жить нашими…
    Жив Господь!Р.Б.Алла

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


 Божественный человек
Вечером после церковной службы возвращаюсь домой. Дорогу на четвереньках переползает мужчина. Пьян. Стараюсь поднять его - грязного, оборванного, растерявшего половину вещей. Большой, грузный, немного похожий на Ельцина почему-то. На ногах не стоит. Бросить его нельзя, ни скамейки нет поблизости, ничего. А он норовит упасть именно на проезжую часть. Одел его, поддерживая, повел к остановке.
- Где живешь?
- На Партизанской. Это недалеко. А где ты меня взял? - в свою очередь спрашивает он.
- Ты на дороге лежал.
- Ну и пусть…
- Задавить бы могли.
- Нет, не могли! Я ведь – Бож-жест-венный человек…
Довел его до остановки и усадил на скамейку. Думаю, оклемается и дойдет.


А шарик летит…
Родственница мне рассказала про свою подругу, О., которой уже 27 лет, а все замуж никак не выйдет. Красавица, образованная, творческая, а - никак. Просит она, чтобы за нее верующие помолились.
- Она сама-то верующая? - спрашиваю я.
- Верующая, конечно, но только в церковь не ходит…
- Ладно, - говорю, - помолюсь как умею. Только ты сначала ей вот что скажи: пусть она даст Богу такой обет. Если Бог ей пошлет мужа, то чтобы она никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не совершала этого страшного греха - аборта. Ладно?
- Хорошо, скажу.
Встретились мы с родственницей через несколько дней.
- Ну как, дала твоя О. обет?
- Нет, не дала, - отвечает смущенно. - Я ей все рассказала и твои слова передала. А она и говорит в ответ: «Это ведь так серьезно! Я не могу Бога обманывать. И уж если дам такой обет, то…» В общем, к такому обещанию она пока не готова.
А ведь обет предлагался о том лишь, чтобы не убивать во чреве собственных детей! Но и этого для современной культурной молодой женщины оказалось слишком много…
Стоит ли удивляться, что, как в песне Окуджавы, «девочка плачет - жениха все нет»? Господь слишком нас любит, чтобы давать нам то, что обернется для нас же непоправимой бедой. А на нет - и суда нет.
Но шарик вот-вот улетит…


Ручейки ненависти
Не успел дочитать нашумевший роман «Мечеть Парижской Богоматери», как вдруг весь мир потрясли уже реальные, а не выдуманные события в Париже. Мусульманская молодежь из арабских кварталов в центре европейской столицы устроила свою - мусульманскую - интифаду! Писали и говорили об этом достаточно много. И выводы чаще всего делали правильные. И даже ведущий программы «Вести» на телеканале «Россия» импозантный всеевропеец Брилев был вынужден признать: события во Франции как-то причудливо напомнили сюжет романа. Все сошлись на том, что автор верно предсказала ход событий. Но вот какая мысль пришла в голову. Почему именно сейчас попустил Господь случиться этой беде в Париже? И почему именно в столице Франции? Ведь мусульмане сейчас живут и в Лондоне, и в Амстердаме, и даже в Праге - да везде. Может, эти события - своего рода Небесный «пиар» книге Елены Чудиновой? Чтобы мы обратили внимание на этот роман. Не отмахивались от него, успокоительно назвав его очередной антиутопией. Не случись этой войны предместий в Париже, и честную книгу эту, может быть, затравили бы современные либералы. А автора обвинили бы во всех тяжких или даже вовсе засудили. Теперь суровые критики присмирели, молчат. А книга эта уже стала духовным явлением. Предупреждением всем нам. С Чудиновой уже и не спорят даже, ибо сводки информагентств - словно бы подстрочные комментарии к ее роману. Когда по телевизору юная француженка жалуется всему свету, что ходит по окраинным кварталам родного Парижа в парандже - чтобы не изнасиловали «приезжие»…
…Мой брат, архитектор Алексей Жоголев, во время этих событий был как раз в Париже. Никаких особенно «острых» впечатлений от интифады он не вынес. Только возле их отеля «Регина Опера» на Большом проспекте в центре Парижа, видимо, в знак протеста против «колониализма» (а может быть, просто так, что вероятнее) чернокожие арабы мочились скопом, ручьями. Прямо на улице - под окнами, никого не стыдясь - все восемь дней, что мой брат был в Париже. Те самые восемь дней, которые потрясли цивилизованный мир. Есть, оказывается, и такая форма «борьбы цивилизаций». 


Святая простота


В редакцию пришел опечаленный сельский батюшка, отец В.


- Что случилось? - спрашиваю.


- Да пожелал отцу П. (маститому протоиерею)… Царствие Небесное! А он от этого опечалился… Недовольным стал…


- Как так? Почему?


- Ну, я его встретил в храме и говорю в простоте: «Желаю Вам, отче, в Царствие Небесное попасть!» А он даже в лице изменился, словно я чего-то нехорошего ему пожелал. «Ты чего мне желаешь? - говорит. - Ты что, мне смерти желаешь? Нет? Так ты мне лучше здоровья пожелай…» Я извинился, да и сам расстроился. Здоровья ему пожелал, многих лет жизни… А хотел как лучше…



Чем пахнет книга?
Когда прихожу в «Чакону», крупнейший книжный магазин в Самаре, просто так - то ухожу оттуда без книг и с головной болью. Пока доберешься до небольшой полки с Православной литературой, такого по сторонам наглядишься и наглотаешься! И то вроде бы интересно, и это любопытно… Так и вертишь головой по сторонам… И ориентируешься по… запаху. Фэнтези пахнет сладковато-приторно, от детективов несет машинным маслом. Об эзотерике умолчу, а то нетолерантно получится… Отдыхаешь немного в отделе детской литературы. Но и там вонь стоит преизрядная. Ибо эти современные книги пахнут как-то уж очень неароматно… Вспоминаю времена книжного дефицита. Как ходил с мамой по воскресеньям на книжный рынок и сердце замирало от названий тех книг, которые сейчас бросово, сиротливо пылятся на безконечных полках «Чаконы», и уже ничего не хочется покупать. Книга девальвировалась, стала всем доступной, недорогой. Но сердце почему-то не замирает от этого обилия.
А теперь и вовсе читают уже на портативных, с ладонь, компьютерах. Очень удобно! Но только как-то не по-людски…
Зато когда идешь в этот безконечный магазин за какой-то конкретной книгой - все получается легко и просто. Не очень раздражает даже кокетливая надпись на полках: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!»
Но улыбаться почему-то не хочется. А хочется в этом зловонии современной книжной индустрии скорее схватить что нужно - и пуститься наутек. К свежему воздуху, синему небу, зеленой траве.


Два Ювачева
Из памяти все не идет образ этого необычного человека. Богохульник, кощунник, циник - и одновременно искренне верующий Христианин. Замечательный детский автор -решительно не любивший детей. Почитатель всего немецкого, хулитель всего русского, расстрелянный за… монархизм!
Его отец Иван Ювачев когда-то готовил покушение на Царя. Его за это сослали безсрочно на Дальний Восток. Там революционер-цареубийца раскаялся, «вошел в берега». Стал убежденным, ревностным защитником Монархии, церковным писателем, чьи труды завещал передать в архив Казанского собора Петербурга. Его простил другой Царь - сын того Царя, на жизнь которого он и покушался в молодости. Ювачев вернулся, женился, родился сын Даниил. Ему-то и предстояло «доискупать» вину своего отца. Ведь покушение на Помазанника Божия не может не повлиять на судьбу всего рода…
В книге «Мой муж - Даниил Хармс» его бывшая жена вспоминает, что Ювачев-старший был сильным молитвенником, даже прозорливцем. Он, не читая, до деталей знал (и не одобрял!) все то, что пишет его сын, талантливый литературный «балбес». А после своей смерти он помогал чудесно семье сына. Даниил Хармс-Ювачев часто ходил к нему на могилу и просил, просил - а тот выполнял просимое. Порой это носило оттенок явно-чудесного. Так, Хармс выпросил у покойного отца для своей жены чудесное освобождение от непосильного для нее рытья окопов  в Ленинграде…
Еще она описывает, с каким духовным упоением слушал Хармс в предвоенной филармонии в последний раз «Страсти по Матфею» Баха! Казалось, что это не музыка, а древняя Христианская мистерия, которую он, советский писатель, переживает как непосредственный участник тех Евангельских событий…
А после этого он вновь и вновь писал свои идиотические (хотя и талантливые) полудетские вирши. Как все это могло вместиться в одного человека?
Хармса арестовали по чьему-то доносу в первые месяцы войны. И тут же наспех и расстреляли. Ему приписали участие в монархической организации. С такой лестной формулировкой он и ушел в Вечность. Где его и по сей день, наверное, «опекает» раскаявшийся отец.
Круг замкнулся: от ссылки за покушение за Царя - до расстрела за участие в монархической организации. Видимо, Бог простил и того, и другого.


Антон Жоголев
18.11.2005

    Надо же! Кто бы мог подумать, что Хармс был монархистом. О его судьбе почти ничего не знала, хотя стихи читала сыну из маленькой книжки: «Жил на свете старичок маленького роста, и смеялся старичок чрезвычайно просто…». Нет, что-то в этих стихах есть.. 🙂

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Последняя рыбалка

  Мы вышли с отцом из подъезда и сели на скамейку в его дворе. Был конец июня. И сразу на нас накинулись чахлые городские комарики. Я отчаянно замахал руками, а отец неожиданно сказал: «Ну, раз комары жучат, значит, все в порядке». Я счел это за мрачный юмор давно уставшего человека. Но оказалось, что дело гораздо серьезнее. И вот что он мне рассказал.
  - Ты, наверное, помнишь в свое время известный фильм «Тревожные ночи в Самаре». К концу семидесятых это был единственный игровой многосерийный художественный фильм, снятый в нашем городе силами самарцев. Сценарий к фильму сочинили Эдуард Кондратов и Владимир Соколовский. О писателе Соколовском я и хочу тебе рассказать.
  Однажды летом, тоже в июне, - это было, кажется,  в 85-м году - он пригласил меня на рыбалку. Сказал, что место прикормленное, все снасти у него есть. Только приехать нужно и забросить удочку с лодки… Я согласился. Рыбачили мы на Волге под Шелехметью. И никогда в моей жизни не было такой странной рыбалки. Мы сидели рядом в двухместной резиновой лодке. Насаживали на крючки червей и опарышей из одной консервной банки. Удочки у обоих бамбуковые, тоже одинаковые. Но у меня в тот раз отчаянно клевало, а у него ни разу не дернулся поплавок. Когда я вытащил третьего подлещика, Володя как-то странно посмотрел на меня и попросил поменяться с ним местами. Я спорить не стал, закинул удочку в его сторону. А он пересел на мой край лодки. Вскоре мне вновь посчастливилось вытащить красноперку, а потом крупного язя. Тогда он попросил поменяться удочками. Я не возражал. Мне и самому было как-то не очень удобно от такой избирательной удачливости. Тем более что я рыбак так себе, просто любитель. А он был заядлым рыбаком, что нередко случалось в писательской среде в то благополучное и спокойное время. Сейчас-то писатели рыбачат для прокорма, а не для удовольствия, не для «чистого искусства» ужения рыбы, как тогда…
  В общем, у него опять не клевало. А я вытаскивал рыбы одну за другой. Сначала он раздраженно шутил. Потом как-то вдруг помрачнел и затих. До вечера было еще далеко, но он предложил мне сматывать удочки. Я не стал спорить, мне тоже что-то тут показалось странным и едва ли не мистическим. Ну хоть бы одна поклевка у него, хоть бы одна рыбешка за весь день!..
  Мы пристали к берегу. Потом молча шли до автобусной остановки. Я попытался отдать ему часть улова, но он не взял ничего. Я почувствовал, что своими уговорами только еще больнее раню его. Был он тогда уже немолод, я слышал, он чем-то серьезно болел. А тут еще я со своими лещами… Мы сухо простились, и я две недели не вспоминал о нашей странной рыбалке. Вспомнил о ней лишь тогда, когда сообщили, что он скончался. Та рыбалка была последней в его жизни…
  Отец помолчал, словно бы глядя на те далекие, давние  круги на воде. Которые, наверное, все еще расходятся шире и шире - где-то в вечности.  Комары все так же разноголосо звенели, но он не обращал на них никакого внимания.
  - В то время я еще не был даже крещеным человеком, - продолжил он рассказ. - Но при этом известии сразу перекрестился. То, о чем я лишь смутно догадывался во время нашей рыбалки, вдруг для меня стало непреложной истиной. Есть какие-то незримые нити, которые уходят отсюда в миры иные. И эти нити связывают нас, живых, со всем живым в Божьем мире. А когда нездешние ножницы вдруг перережут эту нить - каждому в свой срок, - человек как будто вычеркивается из живой ткани мироздания. Умерев духовно, умерев для этого неба, для рыбы и для реки, вскоре он умирает и физически. Но жизнь по инерции еще может в нем теплиться какое-то время. Тогда в лодке сидел лишь один человек, включенный в эту великую реку, в небо, в природу. Во все живое. Другой же был словно выдернут из Небесной розетки… Его просто не было. И крючок его удочки поэтому рыбы не замечали. Мне кажется, он тоже все это почувствовал в ту послед-нюю рыбалку. Когда мы прощались, на глазах у него сверкнули слезы.
  Так что ты зря так сердишься на комаришек. Пусть их звенят. Значит, мы с тобой живы, раз кроме Бога и дьявола мы еще кому-то нужны. Ну хотя бы вот им, кровососам.
 
Материнская молитва


  Этот случай перед Днем Победы рассказала мне алтарница Нина из Петропавловской церкви города Самары. Каждое утро она едет на службу из пригородного поселка Управленческий. Вот и на Вербное Воскресенье она ехала на автобусе в храм. Рядом с ней сел старичок Николай, он ехал на праздничную службу в Покровский собор. Разговорились. И вот что он ей со слезами на глазах рассказал:
  - Было это в войну. Сидели мы в блиндаже - человек десять. И вот к нам неожиданно спускается женщина. Я только силуэт ее рассмотрел, а лица почти и не видел. Спустилась к нам и нескольким солдатам дала что-то съесть. Они сразу послушно съели то, что она им дала, даже не спросив, кто она, откуда, как оказалась в нашем блиндаже… А мы трое спросили женщину: а нам почему ничего не дала съесть? «За вас матери молятся», - был ее странный ответ. С этими словами она вышла из блиндажа. А вскоре те, кому она дала что-то съесть, погибли. Мы же трое остались в живых, прошли всю войну. Когда я приехал домой с фронта, то сразу спросил у матери, молилась ли она за меня. «Да, - ответила она, - я за тебя очень горячо молилась. Все ночи на коленях простаивала возле иконы». Так мы с ней поняли, что спускалась к нам в блиндаж святая великомученица Варвара. Она причастила перед смертью тех семерых солдат…
 
Не осуждай!


  Этот случай рассказал один русский послушник с Афона.
  Во время бомбардировок Югославии по какой-то монастырской необходимости приехал он в Салоники. Греческий город жил шумной и радостной безмятежной жизнью. И было так трудно поверить, что где-то не так уж и далеко сейчас рвутся бомбы, гибнут мирные жители… Он проходил мимо уличного кафе. Там громко работал телевизор. Сообщалось о том, что недавно в Сербии натовцы разбомбили колонну с гуманитарным грузом. Несколько машин сгорели… Послушник зашел в кафе, чтобы узнать новости. У себя в келье он горячо молился за Сербию, подвергавшуюся в то время зверским бомбежкам американцев. И вот он услышал, как в том кафе за столиком в углу смеются и громко разговаривают на сербском языке несколько посетителей. С возмущением он посмотрел на них. Компания была довольно большая и шумная, за столиком сидели примерно восемь человек. И все были в прекрасном настроении - смеялись, шутили… Все они были сербы. Послушник не сдержался и подошел к ним.
  - Как вы можете веселиться, когда ваша страна в такой опасности, когда ваши братья отдают жизнь за родину? Вот и сейчас только что передали, что американцы разгромили колонну грузовиков…
  Один из сербов, видимо, старший, встал из-за стола и подошел к послушнику.
  - Я вижу, ты любишь наш народ и молишься за нас, - сказал он. - И тебе, конечно же, больно смотреть, как мы здесь пьем вино и веселимся… Но ты не знаешь, что два дня назад мы оказались под той самой бомбежкой, о которой ты только что услышал. Мы все - водители грузовых машин. И мы перевозим гуманитарные грузы из мирной Греции в нашу страну. Нас бомбили американские самолеты. Они гонялись за нами как за дичью, сбрасывали бомбы, расстреливали из пулеметов… Многие наши товарищи погибли. А мы вот чудом остались в живых. И мы радуемся, что Господь продлил нам дни. А что будет завтра, мы не знаем. Ведь уже завтра наша колонна вновь отправляется с грузом в Сербию…
  Послушник извинился и, отвесив поясной поклон, вышел из кафе. Из-за дальнего столика по-прежнему доносились смех и громкие голоса. Уходя, он подумал, что этот маленький народ будет не просто раздавить, раз они так умеют радоваться жизни. Несмотря ни на что.

Рисунок Ирины Евстигнеевой.

Антон Жоголев
05.08.2005

    Спасибо Антон, за Ваше творчество.Читаю с интересом.
    О многом заставил задуматься рассказ»Последняя рыбалка» Как много мы не замечаем,проходим мило, но хуже всего, что разучились слушать отцов и матерей.
    С уважением,

    спасибо большое, мне нравятся небольшие рассказы, как притчи. Удачи, вам.

    Спаси Бог вас, Антон! Только вот эта строчка смущает:Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции. Не по христиански это.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


   Снял шапку…
  
   Когда я приехал работать в Курск, в молодежную газету, перестройка только еще начиналась. И в коридорах местного Дома печати живо обсуждалась судьба журналиста Тишко. Он был заведующим отделом культуры местной партийной газеты «Курская правда». Потом я с ним и познакомился. Не раз мы играли в настольный теннис во время рабочего перерыва. Так вот, за месяц до моего приезда у него умер отец. И перед смертью слезно просил сына отпеть его в церкви. Так и сделал партийный газетчик. Привез гроб с телом отца в храм. Сам в церковь не вошел, только постоял во время отпевания возле храма, но прошел за церковную ограду. И шапку снял. Эту-то снятую шапку ему и поставили в вину. Ладно, мол, отец был старым, и предрассудки имел. Ну а ты зачем же шапку снимаешь?
   Начался громкий скандал. Хотели исключить из партии и выгнать с работы (в те годы это означало фактически запрет на профессию). Но вмешались не такие зависимые и пугливые, как большинство из нашей журналистской братии в ту пору, собкоры центральных газет. Татьяна Белая из «Комсомольской правды», еще кто-то. Партийные заправилы побоялись гласности и ограничились тем, что перевели Тишко из заведующего отделом в простые корреспонденты. Мера все же мягкая по тем временам. «А не надо было шапку снимать!» - комментировал потом в курилке это решение один из его гонителей.
   А был уже на дворе 1987 год! Всего через год произойдет грандиозное  празднование Тысячелетия Крещения Руси. Зазолотятся купола Московского Данилова монастыря. Выйдет в свет первый номер «Московского церковного вестника»… И все-таки наше Церковное возрождение (какое уж есть - всегда хотелось бы большего) - это чудо Божие, а не какой-то якобы «закономерный исторический процесс». Если сомневаетесь в этом, спросите у Тишко. Который снял шапку.
  
   Брежнев
  
   Недавно по телевизору показывали фильм «Брежнев». Сам-то я его не смотрел, так как шел он в пост. Но кто видел, рассказывают, что в нем Леонид Ильич изображен с большой симпатией. Ведь народ не обманешь, и если уж выносит он свой суд, то суд этот, как правило, справедливый. О Брежневе были и анекдоты, и сплетни. Но никто, кажется, не высказался о нем со злобой, с ненавистью. Его даже любили. А народ чувствовал: добрый он человек. И любил он детей, а не заморское дзюдо.
   В церковных кругах живет предание, что в последние годы жизни Брежнев покаялся, смирился пред Богом. И даже тайно ездил на исповедь к псково-печерским монахам. Вряд ли это было именно так. Но молва, как правило, угадывает верно: такое, видимо, МОГЛО случиться. А вот с Хрущевым - нет, не могло…
   Но помимо гипотез есть и факты. Эту историю рассказали мне люди близкие к тому кругу, в котором она произошла. Слышал я ее если и не из первых уст, то уж по крайней мере из вторых…
   На каком-то банкете в Кремле, в последние годы правления Брежнева, были члены политбюро, иностранные послы… Для антуража, чтобы бросить пыль в глаза заморским гостям, пригласили на торжественный обед Патриарха Московского и всея Руси Пимена. Его посадили на самом краю стола - как можно дальше от генерального секретаря. Но Брежнев, хоть и был старый, немощный, все же увидел в глубине зала белый патриарший клобук. И, к ужасу партийцев, старческой нетвердой походкой, ни на кого не глядя, с фужером шампанского в руке устремился к белому клобуку… Все застыли в оцепенении. А он подошел к Святейшему и сказал:
   - Мама в детстве брала меня в Дивеево… Там была такая чистота… Такая чистота…
   Растрогался от этих воспоминаний и заплакал. Пригубил шампанское и, рыдая, пошел к своему месту во главе стола…
   Все присутствующие поняли, о какой чистоте шла речь. Душа его все же тянулась к этой чистоте. Не смотря на прочитанные им и пропитанные отравой тома марксизма.
   Русский был человек.
   
   Сила креста

  
   На крестопоклонной неделе выхожу из Петропавловского храма вместе со старенькой прихожанкой, Ниной. Она рассказывает, как ее выжили такие же, как она, старушки с работы сначала из одного храма, потом из другого. «Я их простила, простила, - словно бы убеждает себя она. - Но ведь вот как вспомню - и опять плакать хочется! Ничего, я и на пенсию проживу. Но я не об этом - просто обидно». Жалко мне ее, давно ведь знакомы. Еще со времен, когда ходил в Вознесенский собор. Дошли до остановки, надо бы попрощаться. А она вдруг вспоминает «крестопоклонную» историю - как раз под церковный календарь.
   - Папу я похоронила давно, еще в 1949 году. Похоронила его в оградке без калитки. Молодая была - легко через забор перемахивала, чтобы на могиле убраться. А вот лет десять назад на кладбище приехала, подошла к оградке и вижу - неубрано там, все заросло, надо бы порядок навести. Но как перелезть? Стара ведь. Ничего, придумала. Вижу,  возле оградки лежит чей-то полусгнивший крест. Приставила его к ограде и по нему решила наверх залезть. А там уж спрыгну как-нибудь. Но только ногу на крест поставила… как что-то вдруг «щелкнуло» в голове. Сознание вмиг отключилось. Гляжу: я уже не на кресте стою, а сижу на земле, облокотившись спиной на соседнюю оградку - метрах в трех от могилы отца. Как я тут оказалась? Что это было? Не знаю. А только поняла я, что великая сила в кресте. Хоть и полусгнивший, а все равно он святой. Разве же можно на него ногами… Видимо, Ангелы взяли меня и перенесли в сторону - не допустили кощунства…   
  
   Заживо погребенная
  
   Этот случай мне рассказал давний знакомый, прихожанин того же, что и я, Петропавловского храма. Когда-то давно его бригада делала ремонт в нашем редакционном помещении, с тех пор мы знакомы. А тут вот встретились на службе церковной и потом разговорились.
   - Моя теща в Бога почти не верила, - вспоминает он. - Но я  все равно подарил ей несколько икон. Одну из них - Пресвятой Богородицы «Неопалимая Купина»  - она повесила возле своей кровати. Живет она в деревне, в Ульяновской области. Света в деревне нет по нескольку месяцев, такая там глухомань. Живет одна. Без иконы, говорит, жить тут страшно. Приезжаем мы к ней раз-два в год, не чаще. И вот - телеграмма: срочно приезжайте, случилась беда. Телеграмму соседи прислали, видно, дело серьезное. Утром я выехал, а к вечеру уже подъезжал к селу. Соседи со скорбью рассказали, что две ночи назад неожиданно рухнул ее дом - и … накрыл мою тещу. Вот так и осталась она лежать под завалами. Прошло уже почти три дня. В живых ее найти уже нет никакой надежды. Перекрестился и стал я завал этот разбирать. А когда раскопал вместе с соседями, то вместо изуродованного трупа увидел живую и даже нисколько не пострадавшую тещу. Крыша в ее доме словно бы «домиком» аккуратно накрыла старушку. Помещение образовалось крохотное, даже не пошевелиться, но и не давило ее нисколько. И воздух чудом каким-то проникал в узилище. Просто лежала она в темноте и… молилась. В руке у нее - в темноте нащупала! - была та самая икона Божией Матери «Неопалимая Купина». Мой подарок! «Так я и сделалась верующей в этой темнице, -  вспоминала она. - Ведь одной-то мне было бы там, ой, как страшно. А с Богородицей - нет! Только молилась я ей, чтобы ты поскорее приехал и меня отсюда достал. Вот Богородица и надоумила соседей тебе телеграмму в Самару отравить». Теперь моя теща очень набожная. Вместе с ней молимся, когда приезжаем к ней в деревню. А света там все так же нет месяцами. Но с Богородицей ей не страшно…


Рисунок Ирины Евстигнеевой.

Антон Жоголев
08.04.2005

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


В провинциальной филармонии



несколько лет назад решили поставить литературно-музыкальную композицию по произведениям Лермонтова. Одно из стихотворений, которое должно было звучать, было программное: “Нет, я не Байрон, я другой…”. Заканчивается это провидческое стихотворение так:

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я - или Бог - или никто!

Актер почему-то читал последние строки так:

Я или Бог - или никто!


Одна участница постановки возразила: ведь надо читать иначе! Тут нет сравнения себя с Богом - наш Лермонтов не мог дойти до такой кощунственной дерзости. Это какой-нибудь Вознесенский мог писать немыслимые кощунства. Или популярный среди интеллигентов Тарковский мог беззастенчиво рифмовать: “Свиданий наших каждое мгновенье // Мы праздновали как Богоявленье”. Вообще, в советской поэзии кощунства были чем-то обыденным, вроде хорошего тона (книги эти и дома-то разве можно держать?). Но не в эпоху Лермонтова! И все же актер продолжал настаивать на своей трактовке - а авторитет у него в филармонии большой. Дело дошло до художественного руководителя. Но он тоже сказал: нет, все тут правильно, “я или Бог - или никто”. Ведь Лермонтов как раз известен своим демонизмом. Но нашлись и противники этой версии. Споры становились все горячее. И с той, и с другой стороны сражались за “своего” Лермонтова люди верующие, даже церковные. И тем не менее большинство было за вариант “я или Бог”. Оказалось, что такая надуманная трактовка и ближе нам, и понятнее… И даже большущее тире между этими словами не могло ни в чем убедить. В общем, извечное “казнить нельзя помиловать”. Но только в этом случае “казнить” приходилось несчастного Лермонтова. Ведь если он и правда сказал: “я или Бог - или никто”, - то ясно, что в этом случае он и есть “никто”. Вопрос оказался очень принципиален!

Решили позвонить в Москву, профессору филологии. Позвонили. Он в тот день или не с той ноги встал, или его в бухгалтерии обсчитали. Не особо задумываясь, компетентно ответил, что Михаил Юрьевич Лермонтов в этом стихотворении сознательно противопоставляет себя Богу, сравнивает себя с Ним. И, стало быть, читает актер правильно: “казнить - нельзя помиловать!” И точка… “Партия” чтеца восторжествовала. Но скандал вышел уже за пределы группы. Полфилармонии спорили о том, сравнивал Лермонтов себя с Творцом или не сравнивал… Вспоминали, что он погиб на дуэли. А такие, говорят, приравниваются к самоубийцам. И за них даже молиться нельзя. Наконец не выдержал чтец. Сказал, что и вовсе не будет читать это стихотворение. Это всех устроило. Наверное, даже и профессора. Вдруг окажется, что Лермонтов и не думал богохульствовать?

А ведь смысл очевиден! Только сам Лермонтов - и еще Бог! - могли знать тайны его поэтической души. И более никто! Включая московского профессора…

…Недавно в пензенском архиве были найдены клировые ведомости села Тарханы, и там многократно отмечено, что юный Лермонтов - а это стихотворение он написал

17-летним! - и исповедовался, и причащался, и держал все посты (наверное, чтобы бабушку не огорчать, - считают обидевшиеся литературоведы). Ну не мог он, не мог себя с Богом сравнивать. И потому поставил большое тире - специально для потомков.

…Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна незадолго до его смерти спросили, можно ли молиться за Лермонтова, и он ответил - можно. А вот об убийце его - Николае Соломоновиче Мартынове - ничего не сказал. И потому, наверное, потомки Мартынова построили в Нижнем Новгороде храм, чтобы как-то примириться с Богом. А Лермонтова, надеюсь, примирили с Богом его лучшие стихи. И, думаю, среди них это:

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой...




Облачный день



Утром 5 ноября по дороге на работу мне попалось несколько “битых” машин. Неблагоприятный день, - подумалось мне. И я с горечью вспомнил (а горечь и во рту, надо сказать, ощущалась), что солнышко в сером небе не сверкало над нашим городом уже с неделю. А через час-полтора - началось! Оказалось, есть еще люди, которым моя судьба не безразлична. Звонили, предупреждали: на город идет радиоактивное облако, на Балаковской АЭС - авария. Остановлен энергоблок. Был сильный выброс... Первый звонок я принял мужественно. Второй - по аскетическому правилу: не принимать и не отвергать. Но потом были третий, четвертый... Даже не помню, на котором из них я позволил себя “пробить”. И сам стал звонить своим близким (до которых еще не “дошло”), повторять все те же слова про аварию, утечку, энергоблок... Пока не прекратилась сотовая связь (что невольно толковалось как подтверждение самых худших опасений!).

А вокруг уже творилось невообразимое. Огромный наш мегаполис, где люди вроде бы давно уже обособились друг от друга, оказался весь связанным между собой незримыми нитями. Люди на деле оказались гораздо ближе друг к другу, чем сами о том полагали. Вдруг вспомнилось почти библейское: “Все же верующие были вместе...”(Деян. 2, 44). Кто-то звонил домой, кто-то спешил в аптеку, все думали не столько о себе, сколько о ближнем... Чем больше нас успокаивали по телевизору и радио, тем более накалялась атмосфера. Коридоры редакции быстро пустели. До сих пор храню как реликвию мятый листок с циркуляром из “центра”: две капли йода на стакан воды (для детей) и от трех до пяти капель - для взрослых.

В чем застану, в том и сужу, - говорит Господь. Интересно, что массовая истерия застала меня за разговором с посетительницей, которая принесла в редакцию фотографии из сибирского села Покровское - родины Григория Распутина. Что-то, наверное, означает и это. Покровское - от слова Покров. Но мне тогда было не до “расшифровок”, нужно было скорее позвонить самым близким, чтобы они, в свою очередь, обзвонили других...

Скажу правду: йод я все-таки выпил. И заставил выпить еще нескольких человек (для этого даже взял домой пузырек из редакции - в аптеках йода к тому времени уже не осталось). Не могу сказать, что мне эта смесь понравилась. Но в тех условиях... Думал, будет гораздо горше.

...Апокалипсис как-то весьма органично втек в нашу будничную жизнь. Словно все уже было подготовлено, недоставало только сигнала. И никто ему, собственно, даже и не удивился. Когда мне, уже мчавшемуся в машине спасать ближних, позвонила двоюродная сестра, я не удивился, услышав:

- Облако будет здесь через полчаса...

Почему-то совсем не было страшно. За себя. А только за деток. Мы-то все-таки хоть как-то пожили. Хотелось молиться, а возможности не было. И это еще слегка напрягало. Нужно одного скорее забрать с работы, другую - подхватить на остановке. Третьим - дать команду покинуть рабочие места... Не бросишь же их вот так... Под радиоактивным дождем...

И только под иконами - через час-полтора, наконец перевел дух. Все инструкции выполнены, форточки закрыты. Ближние здесь, “со мной на постели” (Лк.11, 7) Можно, наконец, помолиться всерьез. Думаю, многие в тот день молились от сердца. Три области: Саратовская, Пензенская и Самарская - бились в истерике. Но в небо летели не только вопли отчаяния, но и наши молитвы. Господи, не ради нас, но ради Твоего милосердия - помилуй людей Твоих. Мы плохие, да. Мы слабые, грешные. Мы, наверное, мало любим Тебя. Но мы ТВОИ! Только Твои, и ничьи больше! И мы исправимся. Дай нам этот шанс. Ради наших детей, которые так хотят учиться, жить, смотреть в небо, на птичек...

Кстати, о птичках. Их в этот день почему-то не было под окном. Ни одной! Улетели в “жаркие страны” - включая и воробьев. Странный знак. А говорят, радиации почти не прибавилось. Нет, все же, видно, была какая-то, пусть и слабенькая, утечка. Хватило ее только на птичек.

Апокалипсис для меня отменил Александр Тимофеевич. Он энергетик, начальник. В кабинете у него дозиметр стоит. Он и сказал, что все в порядке. Авария незначительная. Выброса радиации, скорее всего, не было.

Но я все равно еще долго молился. А утром солнца не было, но птички уже были. А потом и солнце выглянуло ненадолго.

Значит, Бог услышал нашу молитву. Выходит, нас еще можно исправить.Лермонтов превосходный поэт, прочитайте вот анализ стихотворения «Родина».
Антон Жоголев
19.11.2004

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Капельки вечности


Старик



Это началось уже больше года назад. Каждое утро я прохожу мимо трамвайной остановки - и этот высокий, красивый старик всякий раз крестится, завидев меня. Иногда я слышу в спину его восклицание: «Спасет Бог!». Сначала я как-то не связывал между собой его крестное знамение и мое появление возле остановки. Потом только понял - он крестится н а м е н я!.. Быть может, ошибочно полагает, что я священник (из-за бороды). А может, просто радуется, увидев в этом бушующем житейском море верующего человека. Мы с ним только раз встретились в храме - и он тоже перекрестился. Я уже стал думать, что, может быть, так и нужно - ведь все мы, люди, образ Божий, хотя и замутняем его в себе грехами. И потому старик видит во мне совсем не меня… Но все же скорее всего он просто думает, что я священник.

Это вообще удивительный старик. Он принимает на остановке пустые бутылки. И на ящиках для бутылок (в основном пивных и водочных) он вознес - КРЕСТ! Этот крест он вырезал из жесткого картона и прикрепил на ящик. Простенький крест этот почему-то меня умиляет, и я прохожу мимо ящика с крестом как возле часовни. Хочется тоже перекреститься. Наверное, из-за креста вокруг старика (недавно узнал, его зовут Георгий) всегда много народа. Ему несут и несут бутылки. В редкие дни, когда вместо него дежурит какой-то молодой парень, мне кажется, народа меньше. Потому что и креста нет… А недавно этот дивный старик поставил на ящики второй крест. Тоже из картона. Теперь, проходя мимо, и я крещусь. И радуюсь, что живем мы все же в Святой Руси! Где даже бутылки можно принимать во славу Божию!



Сила исповеди



Стою на клиросе в Петропавловской церкви. Исповедует отец Дионисий. Народа много, идут один за другим, подолгу не задерживаясь возле аналоя. И вдруг слышу, как неожиданно гнусаво и мерзко заорала бесноватая: «Не слушай ее, не слушай!» - во время исповеди. Потом из чрева несчастной перепуганной женщины раздались какие-то фырки, всхлипы. Это «он» шевелится, но пока не выходит. Батюшка как ни в чем не бывало продолжает слушать исповедницу. Вот снова рот ее неестественно искривляется и на мгновение ее лицо становится не ее - а «его»: страшное, отвратительное… И опять этот крик: не слушай!.. Плохо бесу на исповеди. Женщина не отходит, все пытается вспомнить и сказать священнику какие-то еще грехи. А враг не дает, пугает, мешает. Ведь сила таинства огромна, сейчас вот, читая над ней молитву, священник «разрешает» ее от грехов и соединяет с Церковью. Связь с сатаной прерывается, хотя, видимо, еще не до конца. Не все грехи произнесла болящая. Видно, что не все… Но рабство дьяволу вот так неожиданно для него вдруг поставлено под вопрос. И бес не выдерживает, стонет. Это не массовая «отчитка» с ее картинными воплями «на заданную тему»... Здесь-то он вопит всерьез. Его власть проходит…

Видел я, как здесь же, в Петропавловском храме, вопила на исповеди у старца - протоиерея Иоанна Букоткина - порченная женщина. Но то был старец, а тут - обыкновенный священник. А результат тот же: кривится в невыразимой ненависти рот, и изрыгаются ругательства таинству, Церкви, вере…

Священник Дионисий как-то мне жаловался в разговоре, что на исповедь в Петропавловской церкви так много народа приходит по выходным, что нет возможности нормально, не спеша исповедовать приходящих. Но, думаю, эта ставшая для многих обыденной «процедура» исповеди, в больших храмах порой словно бы поставленная на конвейер, ничуть не затерлась от частого употребления и вынужденной спешки. Так же как в древние первохристианские времена - и свежа, и страшна для бесов. Ничто по сути не изменилось с тех пор, как Господь дал священникам власть «вязать и решить». И не изменится, сколько бы веков ни пришло.

И как молния, попаляющая терние всех прегрешений, звучат с одинаковой силой уже двадцать веков эти грозные слова: «И аз, недостойный (Архи- прото-) иерей, властью Его мне данной…»



Jesus любит тебя…



Эти слова кто-то написал на асфальте возле моего дома. Синей краской - на людном и видном месте. Думаю, сделали это из лучших побуждений. И скорее всего кто-то из баптистов (рядом находится их молельный дом). Слово «любит» заменено знаком с «сердечком». Не наш стиль… Иду каждый день с работы и думаю: как бы по забывчивости не наступить! Прошла неделя, началась другая. Дождь не смыл надпись. Мне стало надоедать контролировать свои шаги. Решил ходить домой другой какой-то дорогой. Но там было грязно и пришлось «смириться». Снова идти мимо надписи, рискуя забыться и наступить на нее. «Слово написано не по-русски, - успокаивал я себя. - И даже если случайно наступлю, то греха, быть может, не будет». Но нелепость этого довода все же бросалась в глаза. А как же другие, думал я. Наверное, ходят и не замечают. Или не хотят замечать. И топчут, топчут, топчут Святое Имя... Стал наблюдать, а нет ли таких, кто как и я старается не наступить на «неудобную» надпись на асфальте. Нет, никто и под ноги-то не глядит. И топчут. Хотя над надписью расположен большой освещаемый рекламный щит. И вечером все под ним ясно видно как днем. Но что же делать? Ведь снег выпадет еще не так скоро. Да и как ходить по снегу, все-таки зная, ч т о под ним…

В начале прошлого века во время борьбы с имяславцами кто-то из членов Синода в запальчивости т о п т а л листок с надписью Имени Божьего. Тем самым давая понять, что топчет вовсе не ИМЯ, а лишь какие-то случайные буквы… Его так и не осудили. И потому, быть может, вскоре началась революция. Ведь Бог поругаем не бывает.

Почти две недели я подбирался к мысли о том, что ведь можно просто взять и закрасить надпись. Эта простая мысль почему-то далеко не сразу пришла мне в голову. Почему, не знаю. Наверное от того, что все мы находимся под гипнозом ничейной улицы. Дом, семья, работа - это «наша» зона ответственности. Ну, может быть, еще двор. А улица - она для всех, то есть н и ч ь я. И потому там все можно: смотреть на рекламный плакат с «обнаженкой». Пройти мимо пьяного (а может, умершего?) человека. Топтать святую надпись, неизвестно кем и для чего начертанную на асфальте…

В общем, я эту надпись закрасил. Первый раз, словно испытывая меня, свежую краску смыл дождь. Тогда я снова ее закрасил, уже навсегда. Но почему целых две недели готовился к этому? И сколько десятков людей за это время спокойно прошлись по ней? Ведь «топчут» и распинают Христа в основном не сознательные богоборцы. А люди духовно незрячие, даже и не догадывающиеся, по ч е м у они ходят. На к о м стоят…



Гром среди ясного неба



Из г. С-ка сообщили, что там на одном из храмов в ясный погожий октябрьский день вдруг неожиданно рухнул… крест. Вернее, покосился настолько, что его пришлось снять самим служителям церкви. Не оставишь же на куполе крест, который неожиданно согнулся в три погибели... И сразу возник вопрос: почему это произошло?

Точно об этом, понятное дело, никто из нас знать не может. Но все же можно предположить…

Несколько лет назад в разговоре с настоятелем этого храма я узнал, что почетным прихожанином его является… Папа Римский! В разгар строительства этой церкви к нему обратился настоятель с просьбой пожертвовать денег на храм. Вскоре из Ватикана пришел чек на несколько тысяч долларов. В ответ из провинциального С-ка полетел в Италию документ, согласно которому римский понтифик становится «почетным прихожанином» этого храма - со всеми вытекающими из этого звания привилегиями.

- А если он возьмет да и приедет к вам? - изумившись, спросил я.

- Никаких проблем! Встретим, - уверенно ответил мой собеседник.

- А если в храм захочет войти?

- Никаких проблем!

- А если служить попросится? - вновь спросил я и к своему ужасу услышал все тот же лаконичный ответ.

Можно, наверное, списать все это на «провинциальные анекдоты». Мол, до чего только не додумаются от безденежья хитрецы в нашей российской глубинке. Но речь идет о вещах уж слишком серьезных! И вот хоть с запозданием, а все-таки начались проблемы. Не могли не начаться. Ведь кресты с храмов просто так не падают. Особенно в погожий безветренный день.

… Говорят, в этом храме на Литургии Римского Папу «поминают» в молитвах. Да ведь и как же благодетеля и почетного прихожанина не помянуть?! Впрочем, вдруг тут какая-то ошибка, и поминают вовсе не «непогрешимого», а просто СВЯТЫХ римских пап - живших еще до разделения латинян с Апостольской Церковью?

Со времени нашего разговора прошло ни много ни мало, а уже восемь лет. И все это время крест на куполе ждал: может, одумаются?
Антон Жоголев
22.10.2004

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru