Ксилургу. Встреча со старцем - иеромонахом Николаем (Генераловым)


Продолжение. Начало см.

Отрывок из рукописи «Паракало» неизвестного автора.

1
Ждать было тяжело. Хотелось хотя бы присесть, хотя бы согреться кипяточком. И тут в дверном проеме возникла фигура батюшки. Не монаха, как это можно было предположить, а типичного русского батюшки, перенесенного сюда откуда-то со среднерусской возвышенности. Тихий такой, невысокий, с настоящей бородой и в приличной рясе.
- А вы откуда? - не то удивился он, не то загрустил.
И нас, услышавших человеческое слово, прорвало: мы стали наперебой рассказывать, как мы шли аж от самого Иверона...
- Да что тут от Иверона-то идти, - махнул рукой батюшка, - два шага.
Мы пристыженно замолчали.
- Вы что же, ночевать собрались? - поинтересовался, словно для поддержания разговора, после некоторой паузы батюшка.
Мы даже растерялись: а куда ж нам деваться-то?
- Как благословите.
Батюшка вздохнул.
- Даже не знаю, как быть, у нас удобств никаких, холодно...
- Да мы и на полу можем поспать...
- А вы еще не разместились?
- Нет.
- А этот, большой такой, был здесь?
- Был.
- И что сказал?
- Ничего.
- Понятно, - произнес батюшка с некоторой печалью: мол, ничего нового в мире. - Не ели, поди, ничего?
Мы виновато покачали головами, словно весь день пробегали на улице, забыв про приготовленную мамой еду.
- Ну, сходите в трапезную, найдете там чего-нибудь... Идемте, покажу. - Мы вышли на лестницу, по которой поднимались. - Вон внизу в соседнем доме видите дверь. Там чайник поставьте и попейте, - а закончил батюшка не совсем обнадеживающе: - Мы тут решим пока...
- Скажите, а вы отец Николай (Генералов)? - спросил я.
- Да.
- Батюшка, я... вы знаете, лет семь назад вы мне икону передали... Тут у вас священник наш был, он вам книжку мою оставил, а вы мне, то есть через него, икону передали - «Избавительница от бед». Ну, он так рассказывал. Я с этой иконой у нас в Крестный ход хожу. Вот и сюда Она привела. Можно сказать... Я так хотел вас увидеть...
Я что-то еще лепетал, а батюшка стоял ко мне спиной и смотрел на трапезную.
- Идите, попейте чаю... - остановил он мой поток и прошел мимо нас в храм.
Я ликовал! Я не ожидал, что так запросто получится встретиться с одним из известных афонских подвижников. Я взахлеб стал делиться радостью с Алексеем Ивановичем, а тот огорошил:
- А ты слышал, что он сказал, когда ты стал ему плести про книгу и икону?
- Нет. Да и не говорил он ничего.
- Э-э... Ты, как глухарь, только себя слушаешь. Его так качнуло слегка, он головой о косяк оперся и простонал: «О, ужас...».
- Да ладно, не было такого.
- Было. Ты просто, как на комсомольском собрании, как почесал о своих достижениях рассказывать, так батюшка сразу и погрустнел.
- А он и до этого не сказать чтобы веселый был.
- А чего ему веселиться? Это ж наш, русский батюшка... Он сейчас твои песни послушал и сразу представил, насколько надо молитвенный подвиг о России усиливать... Ладно, не переживай, - Алексей Иванович явно обрадовался возможности поставить меня на место, - пойдем чай пить.
Мы прихватили рюкзаки и спустились в трапезную.
Вообще-то это была большая кухня, посредине которой стоял длинный стол, за которым вполне могло уместиться человек двадцать. Одну стену занимали кухонный гарнитур с холодильником и раковиной, здесь уже не было дедовского рукомойника, а блестели краны, правда, только с холодной водой. И холодильник был не «Саратов» глухих времен, а большой двухкамерный, импортный. Гарнитур тоже был современный. Напротив входной двери у стены под окошком стояла газовая плита, а вдоль другой стены - вешалки. Дух на кухне, что нетрудно предположить, обитал холостяцкий. Честно говоря, пока не женился, я так и считал, что кухня существует для того, чтобы приготовить еду и тут же съесть ее, ну, раз в неделю помыть скопившуюся посуду. У жены получилось неуловимо легко преобразовать «хрущевскую» кухню в комнату, в которой приятно находиться и в необеденное время. Причем первое время ее легкие движения тряпкой мне напоминали манипуляции фокусника. Потом привык.
Но здесь я вернулся в безпечную молодость, когда нет смысла убирать со стола после завтрака сушки с медом, если все равно будешь их есть на ужин. И чайник - тоже пусть будет под рукой. Ну вот разве что чашку ополоснуть.
Алексей Иванович тоже почувствовал себя как дома.
- Может, кофейку? У нас свой есть.
- Давай.
Алексей Иванович полез в рюкзак.
- О! У нас и халва осталась.
- Доставай все, что осталось. Все равно больше никому не понесем.
У Алексея Ивановича нашлись еще рыбные консервы, галеты, а у меня пара плиток горького шоколада. Заварили кофе в больших чайных чашках. Я достал по кусочку припасенного из Иверского монастыря лукума. Благодать.
Зашел отец Николай. Мы вскочили, как солдаты при виде генерала.
- Как вы тут, разобрались?
- Да все отлично, батюшка.
- Садитесь. А что, вы кофе пьете?
- Да вот, есть такой грех... У нас тут, батюшка, галеты, халва, можно мы вам оставим?
- Да чего оставлять? Открывайте халву и ешьте.
- Вот еще! - спохватился я и достал из рюкзака оставшуюся самую красивую бутылку водки.
- А-а, - батюшка равнодушно покрутил бутылку. - Сам оттуда, что ль, будешь?
Бутылка была подарочной, так сказать, лицо города. Я кивнул.
- А ты откуда? - спросил Алексея Ивановича, по халве и галетам родина человека не определяется.
Алексей Иванович с достоинством, словно его обязательно должны были похвалить, назвал город.
- А чем занимаешься?
Тут Алексей Иванович смутился и посмотрел на меня. Ну да, мне тоже всегда стыдно себя писателем именовать, словно в тунеядстве признаешься. Хотя вот на Афоне в греческих монастырях ничтоже сумняшеся записывались «writer», а перед своими стыдновато.
- Да вот тоже, как Саша (опять меня вперед вытолкнул), пишу... маленько, пытаюсь, то есть...
- Сочинители, стало быть?
- Ну да.
Мы даже обрадовались, как ловко он нас определил. Точно: это Толстой, Достоевский, Чехов - писатели, а мы - сочинители.
Отец Николай все еще держал в руках бутылку.
- Приберу, пожалуй, - и зашел в боковую дверь, на которую мы поначалу внимания не обратили. Вернувшись, сказал: - Ладно, вы пока перекусывайте, а ужинать мы уж после службы будем. Служба у нас, правда, вечером долгая, народу мало, так что мы сразу и повечерие с акафистом читаем, и вечернюю.
- Батюшка, а большой этот, кто? - спросил осмелевший Алексей Иванович, а с батюшкой в самом деле было легко, надо только перестать стыдиться чувствовать себя малыми детьми с этим тихим и кротким человеком.
- А-а, этот... Отец Мартиниан. И еще у нас есть Володя, послушник. Так что нас трое всего.
- Батюшка, - Алексей Иванович смелел все больше. - А причаститься можно будет завтра?
- Эх, какие шустрые, - батюшка, показалось, улыбнулся и покачал головой.
- Мы сегодня ничего такого не ели, - начал Алексей Иванович и споткнулся: - Кофе только...
- К тому же, завтра воскресенье, - напомнил о себе я.
- Посмотрим, - не стал ничего обещать отец Николай. - Часов в шесть начнем.
- Греческого или византийского? - решил блеснуть Алексей Иванович.
- Нормального. - И добавил: - Вы потом наверх поднимайтесь, я там комнату открою. Вы халву-то открывайте, ешьте, - и вышел.
Вот как можно передать наше состояние? Или - какой надо иметь талант, чтобы прочитавший предыдущую страницу так же сразу полюбил отца Николая, как это произошло с нами? Нету такого таланта. Одним словом - сочинители.
Мы открыли вроде как подаренную халву и тут же половину умяли. Кофе как раз подостыл, так что - в самый раз, а на душе установилось умилительное настроение. И в самом деле: за что нас Господь так любит?
Опять поднялись с рюкзаками наверх, и там, возле одной из боковых дверей, нас ждал отец Николай. Немного повозившись и по-домашнему мило приборматывая («заржавела, что ли?.. или ключ мне опять не тот дал?») он-таки отомкнул комнату.
Комната оказалась небольшой и уютной: вдоль стен стояли три панцирных кровати, еще одна - посередине комнаты. Справа от двери пристроился небольшой столик с книгами, а слева - печка типа «буржуйки» и к ней приспособление, похожее на маленького танкового ежа, от которого шел жар.
- А я думал, для кого я печку сегодня растапливал? - улыбнулся батюшка и поднес к «ежу» руку. - Ничего, скоро согреется. - Потом добавил? - Может, еще кто объявится... Простыни там, - он показал на стопку белья и вышел.
До службы оставалось полчаса. Первым делом поставили сушиться на «ежа» обувь, развесили рядышком мокрое белье, надели сухое, потом застелили кровати и повалились на них. Благодать!
- У меня ощущение нереальности, - произнес Алексей Иванович, - как будто это не с нами происходит.
Я молчал и тихо улыбался: нет, это не с нами. Но что происходит? Что дальше, Господи?
- А что он сказал насчет того, что еще кто-то придет?
- Алексей Иванович, неужели ты не понял? Сюда никто сам не может прийти. Сюда только Господь приводит.


2
У Поселянина есть очень хорошие слова о том, что если кто хочет прочувствовать дух настоящей молитвы, то должен сходить на вечернюю службу в сельский храм посреди недели. На такую службу и привел нас Господь. Полумрак, свечи, два священника: отец Николай за левым клиросом и отец Мартиниан - за правым (он вовсе не дьякон, а иеромонах). С ним рядом послушник лет тридцати с бойким голосом. Монахи же читали не так. У меня создавалось впечатление, что они порой вообще забывают, что находятся в храме и что помимо них тут кто-то есть. Помимо них и Бога. Их чтение не было уверенной скороговоркой, на которую способны в наших церквах, так что иногда задумываешься, а не идет ли соревнование, кто прочтет без запинки и быстрее; не было это похоже и на чтение, переходящее в пение, как мы слышали у греков, когда кажется порой, что греки сами собой любуются, как хорошо у них получается; тут был просто разговор с Богом. Мне так и слышалось, что это не привычные молитвы и песни акафиста, а люди говорят Богу, как тут нам на земле. Благодарят, радуются, печалятся о грехах и немощах. Как взрослые дети мудрому отцу.
Мне вдруг подумалось, что сила места, где мы сейчас находимся, в полном равнодушии к земному. Не отвержении, не пренебрежении, даже не ненависти, а равнодушии. Богу-то какая разница, драные у тебя локти или нет. Это мы на это внимание обращаем. В Санаксарском монастыре летом полно комаров, и я не видел, чтобы кто-нибудь из монахов на них отвлекался, а я вот то отмахнусь, то по лбу себе хлопну, а толку-то? И только когда вник, вошел в службу, приблизилось мирное состояние, и я перестал обращать на кровососов внимание.
Большому отцу Мартиниану, оказавшемуся вовсе не глухонемым, было абсолютно все равно, понимает кто-нибудь издаваемые им звуки, из которых он вдруг выделял две-три фразы и произносил их по-дикторски четко, а потом снова погружался в сумятицу звуков, по-моему, словесная оболочка только мешала ему. Как деревья в густом лесу гасят ветер, так и слова сдерживали отца Мартиниана. Но именно две-три фразы, четко произносимые им, оказывались настолько близкими и нужными мне, что я всякий раз принимал их за откровение.
Несколько раз отец Николай, пожалуй, единственный, кто понимал, что читает отец Мартиниан, пытался того поправить. «Куда ты... Да погоди... Не то...» - но разводил руками, покачивал головой, мол, тут ничего не поделаешь - стихия! - и выправлял службу дальше. У отца Николая проявлялась странная особенность речи: отец Николай читал с акцентом, словно русский язык был для него неродной. Это было тем более удивительно, что когда мы общались с ним до службы, говорил он гладко, правда, мало, а тут... Может, и ему словесная оболочка мешала?
Прочитали акафист, вечернюю, окна прикрылись сумерками. И надо признаться, что вместе с радостью примешивалось и чувство гордости, что не кого-нибудь, а именно нас, преодолевших все и вся, Господь сподобил побывать на такой дивной службе. Я попытался отогнать этого гордого червячка, но нет-нет да и щекотало внутрях: «Ай да мы, какие молодцы!..». Я смущался, опускал, пряча, глаза, но ничего поделать не мог, щенячий восторг не оставлял меня.
Перед чтением Евангелия зазвучала Великая ектенья, и тут я почувствовал, что в храме есть кто-то еще. Не могу объяснить, как я это почувствовал, потому что ни явственного открывания дверей, ни шагов, ни постороннего шума я не слышал, и в то же время всю ектенью меня не покидало ощущение, что кто-то находится сзади меня. Мне очень хотелось обернуться, больше даже для того, чтобы убедиться, что никого там нет, потому что и быть не могло.
В самом начале службы в храм заходили строители во главе с бригадиром. Они чинно прошлись и приложились к иконам, поставили свечи, доставая их прямо из больших пачек у стены, поклонились отцам и ушли. Но то было явно. А тут... Я не утерпел и, когда отец Мартиниан с кадилом дочитал ектенью, а отец Николай отправился в алтарь, я быстренько бросил взгляд за спину и не поверил, подумалось, что мерещится от переизбытка впечатлений, вернее, я не мог позволить себе даже думать о том, что кто-то еще добрался до Ксилургу. В то же время, взволнованный, уже не мог толком слушать чтение. Мои глаза сами как-то сквозь подмышку так и выворачивались назад - да, на стене колыхались две тени.
Когда отец Николай закрыл Евангелие, я обернулся открыто - сзади стояли отец Борис и Серега.
Я был сражен, ошарашен, растоптан. Как?! Откуда они взялись?! Это было все равно что долго-долго забираться на гору и обнаружить там пикник веселых туристов.
А надо было идти под помазание. Что-то совсем невероятное. Пошли. Пропустили отца Бориса вперед. Серегу - тоже. Вот они - живые. Я пожал Сереге горячую руку - плоть, кровь, все нормально. Но как? И какие у них счастливые лица! Мы-то хоть знали, куда идем, а эти что?..
Тебе-то какое дело. «Если Я хочу, пусть пребывают, ты по Мне гряди...» (Ин. 21, 22)
А как легко раздавился червячок гордости, готовый превратиться в змия.
Алексей Иванович тоже недоуменно смотрел на радостных путников: правильно, в эдакую темень через лес, не зная толком, куда - как?
И только отцы как служили, так и продолжали служить.
Когда служба закончилась, мы подошли к отцу Николаю под благословение.
- У нас прям нашествие сегодня какое-то, - вздохнул он. - А вы как добрались?
- Да мы и сами не знаем, - ответил сияющий отец Борис.
- Понятно, - уяснил себе отец Николай и уже к нам: - Вы там разместите их, а потом помогите Володе на кухне.
Одной фразой отец Николай восстановил нас. Из поруганных гордецов мы превратились в опытных старожилов, которым можно доверить размещение новичков, а потом - хлопоты по кухне. А как же хорошо быть послушными! Все ясно, что делать, и ничего иного. Вот вам, братия, ключ, вот кровати, вот белье, там-то и там-то туалет с умывальником, кухня вон там, а нам, извините, пора, надо картошку чистить, а вы располагайтесь, с печкой поаккуратнее... В общем, господин назначил нас главными паломниками.
На кухне мы поступили в распоряжение Володи. Тот выделил картошку, ножи, а сам утек куда-то.
- Ты куда их направил? - спросил Алексей Иванович.
- В Лавру.
- А про Ксилургу говорил что-нибудь?
- Нет.
- Дивны дела Твои, Господи, - вздохнул Алексей Иванович и приступил к делу.
Картошку мы чистили молча.
- Хватит, куда столько? - остановил нас зашедший Володя, побросал картошку в кастрюлю с водой, зажег газ, сказал: - Когда закипит, убавите, - и снова ушел.


3
Отец Николай снял скуфью и положил ее на верхнюю полку вешалки. Мы почтительно отступили от стола.
- Помолимся? - предложил батюшка.
После «Отче наш» и благословения сказал:
- Садитесь, чего встали-то?
Так получилось, что на большую лавку я сел посередине. Справа от меня оказался Алексей Иванович, а слева - отец Николай, и я невольно заробел от соседства.
- Картошку-то берите, - сказал он.
Но никто не тянулся к большой чашке, где был выложен сваренный картофель. Отец Николай подцепил картофелину, ну тогда уж и мы. Он полил картошку маслицем - и мы. Отец сидел прямо и некоторое время разглядывал свою картофелину, словно сомневаясь: а надо ли оно ему? Однако, заметив, что никто из нас не решается приступить к пище, отломил кусочек и так же, сидя прямо, положил его в рот, пожевал и произнес, особо ни к кому не обращаясь:
- Вот, отец, причащаться хотят, ты как думаешь-то?
Через пару минут отец Мартиниан, сидевший напротив, доел картошку и, отклонившись от тарелки, сказал:
- А что же, пусть причащаются. Скоромное только б не ели...
Отец Николай вздохнул, я так и ожидал, что он сейчас скажет «Понятно», но тот только отломил еще картошки и спросил другую двоицу:
- А вы будете причащаться?
- Так мы не готовились...
- Понятно.
- А вот, если можно, отче, очень хотелось бы послужить завтра с вами, - отец Мартиниан искоса посмотрел на дерзавшего отца Бориса. - Если благословите, конечно...
Повисла пауза. Мы доедали картошку.
- Это будет непросто...
Отец Борис оживился:
- У меня все, что надо, с собой.
- Посмотрим, - остановил его отец Николай. - Чаю наливайте.
Чай пили с сушками, медом и вареньем. Я сидел рядом с отцом Николаем, между нами было расстояние в локоть, и я все думал: о чем спросить? Когда еще так близко буду находиться со старцем? И не знал, что спросить. Ведь если спрашивать, то самое важное. А что важное? Тут все мои мирские тяготящие заботы кажутся такими далекими, мелочными, о них и спрашивать-то стыдно. Да и не хотелось нарушать тихое очарование чаепития из огромных кружек в Ксилургу.
После того как попили, поднялись из-за стола, прочитали молитвы, отец Николай надел скуфейку и повернулся к нам:
- Вы Володе помогите и готовьтесь, - благословил нас, потом отца Бориса с Серегой.
Когда мы убирали со стола, отец Борис спросил:
- Вы же, кажется, в Иверском причащались?
- Причащались, - согласились мы.
- А не слишком ли часто?
- Господь ведет, так чего же отказываться? - ответил Алексей Иванович, а я подумал, что теперь, наверное, у нас счастливые лица и пусть теперь им будет немного завидно, а то тоже мне герои: подумаешь, ночью сквозь лес прошли, тут идти-то... два шага... и добавил:
- Мы и в Пантелеимоне причащались. И в Кутлумуше.
Алексей Иванович неодобрительно посмотрел на меня.
- Ну-ну, - сказал отец Борис, Серегу-то он, видимо, держал в строгости.
- Здесь, на Афоне, все по-другому, - неожиданно помог мне Володя. - Тут как в армии - день за три, - и я с благодарностью улыбнулся ему: свой человек, служивый.
А Володя, пресекая дальнейшие разговоры, подвел черту:
- Ну что, по кельям, мне еще правило читать...
Мы пошли в отведенную комнатку, а Алексей Иванович задержался.
- А он куда? - полюбопытствовал отец Борис. Его детской непосредственности и любознательности стоило позавидовать.
- Да так... Любит перед сном один побыть...
- А-а, - протянул отец Борис, и мне показалось, это прозвучало понимающе и уважительно. - А я подумал, уж не курить ли бегает?
- Да что вы...
Но когда Алексей Иванович пришел, пахло от него не елеем. Впрочем, оба наших собрата уже лежали в постельках, сдавшись сну без сопротивлений и сожалений, словно остатки бойцов, отведенных на переформирование в тыл. Серега блаженно улыбался во сне, отец Борис недовольно поднял голову в сторону вошедшего Алексея Ивановича, но глаз так и не открыл, что-то глухо гукнул и так же слепо повалился обратно. Я стоял возле столика, перебирая с десяток книг самого разного калибра - тут был и Иоанн Златоустый, и Игнатий Брянчанинов, и современные отцы. В основном - о покаянии, исповеди и причащении, видимо, специально для паломников.
- Что, твоей-то нету? - ехидно поинтересовался Алексей Иванович.
Я аж краской залился, вдруг поняв, что именно втайне надеясь увидеть свою книжечку среди Брянчанинова и Златоустого, перебираю стопку. И как я полез сегодня: вам передали мою книгу, вы меня за это иконой наградили... Эх…
- Нету, - согласился я. - Нас же как определили? Сочинители. Наши книжки, поди, ждут нас в одном местечке для поддержания огня.
- У тебя больше.
И тут я тоже вынужден был согласиться и вздохнуть.
- Ладно, давай читать.
- Может, в церковь пойдем?
Но церковь, к удивлению нашему, оказалась закрыта. Вернулись в комнату.
- Здесь будем читать, - указал я на столик с книгами, как на алтарь.
- А не разбудим? - Алексей Иванович кивнул в сторону тех, чей дух был покоен и мирен, и сам подивился вопросу.
Мы стали читать. Сначала сдерживали себя, старались говорить потише и глуше, но как-то само собой разошлись, стало все равно, тише или громче, медленнее или быстрее, главное - шло и сердце отзывалось.
Когда после канонов заканчивали вечернее правило и переходили к последованию, открылась дверь, и вошел отец Николай. Потрогал руками воздух.
- Согрелось. Вот я вам принес, прочитаете после, - и ушел, оставив на столике сложенный вдвое лист.
Это был ксерокс исповеди. И, судя по всему, составленный самим отцом Николаем. Мы - вот любопытные - сразу читать начали, но остановились: все должно идти по чину - сначала последование.
Чтение исповеди отца Николая - это отдельная песня. Я, конечно, читал и раньше общие исповеди, составленные разными отцами, но такого живого чтения еще не случалось. Впрочем, здесь все-таки можно списать на то, что рядом был Алексей Иванович, который то вздыхал, то погружался в такое молчание, что невольно хотелось, чтобы он начал вздыхать, то вдруг начинал хохотать, а то решительно пресекал чтение: «Ну, это не про нас, пропускай абзац». Но я читал все. Мне казалось, что именно текст отца Николая делает нас такими отзывчивыми, он и в самом деле не воспринимался как обычный текст, а казалось, что я слышу спокойный мерный голос отца Николая, словно он разговаривает с нами. Он еще без епитрахили, и мы просто беседуем о мире. И я сейчас не себя увидел, вернее сказать, не только себя - я мир увидел. Может, это неправильно: за собой надо следить, но эта исповедь говорила о мире, из которого мы явились. Ее надо читать на большой площади. Всем миром. Только соберется ли площадь батюшку слушать? Если только где-нибудь между Шевчуком и Земфирой... Вот если б без них, как ниневитяне... А ведь и правда, времени на покаяние совсем мало. Какая-то ниточка удерживающая. Господи, укрепи тех незнаемых праведников, ради которых держится мир. Долго ли? Разве мы не слышим стук в дверь? Все эти землетрясения, наводнения, ураганы, СПИД, наркотики, битвы за нефть - это ли не стук в дверь?
И я читал все. Даже то, что, казалось бы, и в самом деле отношения лично ко мне не имело. Вдруг представил, что вот сзади большая площадь - и я читаю. Даже то, чего не знаю, читаю. А отец Николай знает. И видит и ужасается от этого проходящего образа. И скорбит и молится.
А мир безпечно висит себе на тоненькой ниточке, как елочный шарик...
Вот такая получилась подготовка к исповеди.
Мне приходилось задумываться, особенно по молодости, в чем, собственно, талант писателя? Ведь вот обычные слова: «Мороз и солнце - день чудесный!» Ну никаких замысловатостей, чего-то необычного или поражающего глубинной мыслью. Но это так пробирает, и такой сразу восторг в душе! Сразу все видишь: и мороз, и солнце, да и всю искрящуюся округу. А сколько любви здесь к Родине, вообще ко всему Богом устроенному миру! Так в чем талант? Что, слова какие-то незнакомые или трудно расставить их в правильном порядке? Нетрудно. Вот и пишут сейчас все, кому не лень. А любви к Божьему миру не имеют. К себе разве что. Но вот пусть талантище и пусть любовь. Как эта любовь оживает во мне через бумагу и краску? Я же чувствую ее. Или - «нет, ребята, я не гордый, не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден, я согласен на медаль». И здесь - любовь. А вот -  «жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за безцельно прожитые годы», «но надо было продолжать жить и выполнять свои обязанности». О, русская литература, можно безконечно множить примеры, но в чем секрет? Как передается эта живая любовь через мертвое дерево и высохшую краску? Как надо любить, если даже через века я чувствую эту любовь: «Не пора ли нам, братия, начать словесы...» - и не могу не откликнуться на нее?!
Талант не в искусном обращении со словом, не в препарировании и ломании строчек, не в придумывании форм, наворачивании сюжета и так далее и тому подобном, чем чаще всего гордятся пииты. Это, конечно, бывает даже и любопытно, но главное - это Любовь. Будет Любовь - даст Господь и слово.
С этим я и благодарно уснул.


4
Спал я весьма чутко, возбуждение прошедшего дня, видимо, сказывалось, а может, не хотелось проспать? И мне все время слышался за окнами шум, то казалось, что это дождь, то слышалась подъехавшая машина и какие-то голоса, то казалось, что все это мне снится. Когда же показалось, что скрипят половицы в коридоре, я вытянул руку из теплой спальной норки и посмотрел на часы: через десять минут должен запиликать будильник. Я подивился и обрадовался: это ангел упреждает меня - вставай, вставай, скоро Литургия в Ксилургу. И мне хотелось торопить день, хотелось быстрее войти в него и жить им. Я поднялся и стал одеваться. В это время раздался стук в дверь, негромкий и уверенный, как условный сигнал.
- Да-да, уже встали! - отозвался я.
И все, что слышалось вне стен комнаты, исчезло. Зато ожило у нас. Взялся за свои часы и сел на кровати Серега, заворочался отец Борис, до хруста потянулся Алексей Иванович.
- Что, Сашулька, на исповедь уже?
- Умываться.
Я пошел в церковь. Было темно. Грузно передвигаясь от подсвечника к подсвечнику, свет возжигал отец Мартиниан. Я следом за ним обошел иконы и встал на свое (уже «свое»!) место. Я ждал отца Николая. Вот он выйдет, начнет исповедовать, и можно будет пересказать все-все, чтобы... чтобы что?.. Где-то глубоко-глубоко я почувствовал что-то нехорошее в желании исповедоваться именно отцу Николаю. Почему? Неужели потому, что хочу рассказать ему о себе, а не исповедоваться? Да, мне хочется, чтобы он, узнав меня, наставил, подсказал, объяснил, но разве это исповедь? Да, это исповедь, убеждал я себя, глуша нехорошее чувство, я для этого добирался до Ксилургу, для разговора с отцом Николаем. И опять кольнуло - «для разговора», а сейчас исповедь.
Вышел из алтаря отец Николай, несколько секунд смотрел в пробитую желтенькими огоньками темноту.
- Поисповедуешь, что ль... - обратился он к отцу Мартиниану без всякого знака вопроса.
- А где?
- Да где хочешь. Вон у окошка можно. А ты, - это уже отцу Борису, - давай, что там у тебя, облачайся.
Отец Борис, показалось, даже подскочил от радости и бросился в комнату.
А я и не заметил, как собралась братия. День поскучнел. Я с завистью смотрел на пробежавшего в алтарь отца Бориса и думал о своем недостоинстве - отец Николай исповедовать не будет, он будет служить с отцом Борисом. А вот он достоин. И что я взъелся на него? Хороший же. Молодой только. Оттого и суетливый. А так очень даже хороший.
Отец Николай и отец Борис прошли в алтарь, а отец Мартиниан посмотрел на нас, и у меня в голове - хотите верьте, хотите нет - четко высветилось: «Страшно впасть в руки Бога живаго!» (Евр. 10, 31).
- Пошли, - выдохнул отец Мартиниан, и я понял, что никакого Причастия сегодня не будет.
И поделом.
Отец Мартиниан, отодвинув вязанки свечей, встал у окна, положил на подоконник Евангелие, раскрыл канонник и, помолчав немного, предупредил:
- Помолимся для начала.
Читал он так же, как и вчера, словно сам каялся. И снова отдельные слова падали точно и только углубляли то, что вспомнилось мне. Я только пыль стер и ожила картинная галерея, а он пробивал стену, на которой висели картины, и невольно виделось глубже и дальше. Я, конечно, догадывался, но видеть так явно и осознавать, что это в тебе...
- Ну?
Я и не заметил, что отец Мартиниан закончил молитвы, теперь был слышен голос Володи, читающего часы.
Алексей Иванович подтолкнул меня, я шагнул, и тяжелая рука пригнула меня к Евангелию. Отец Мартиниан склонился ко мне.
Он вздыхал и сокрушался вместе со мной, когда меня начинало заносить, останавливал, когда я запинался, подбадривал, где я не находил слова, говорил за меня...
Когда он разрешил меня и снял с головы епитрахиль, рубашка на мне была мокрой, озноб несколько раз пробирал меня, и несколько раз жаром покрывалось тело. Но все это было внешне и не волновало меня. Внутри я был выметен и прибран.
Я сложил руки под благословение. Отец Мартиниан разогнулся и благословил. Я все не отходил.
- Гм, - то ли спросил, то ли приободрил отец Мартиниан.
- Батюшка, а причаститься можно?
- Причащайся.
Именно в этот момент я решил и продолжаю утверждать по сей час, что не встречал на земле человека добрее отца Мартиниана.
Я поднял глаза - тьмы за окном не было, свет проник в нее, и она таяла, как тает обогретая ладонью льдинка.
Из алтаря донеслось:
- Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа...
Тяжело переваливаясь, прошел на правый клирос отец Мартиниан. Я мельком глянул в сторону Алексея Ивановича - он стоял тихий, умиротворенный и благодарный.
Уже после я долго думал, в чем лично для меня было чудо Литургии в Ксилургу? Ведь не только в том, что было полное ощущение, что я тоже реально участвую в Богослужении вместе с отцом Борисом, отцом Мартинианом и иеромонахом Николаем (Генераловым). Мне доводилось быть во время Литургии в алтаре, но никогда у меня не возникало чувства простоты и равности моего участия в службе. Пусть мое стояние возле стасидии и слабая молитва была капля общей службы, но она была значима, как значима каждая капля, без которой не может быть полна чаша.
Впрочем, во время службы я ни о чем таком не думал. А недавно пришел с вечерней службы - тут болит, спина изнылась, а когда батюшка загнул проповедь на полчаса, так я вообще занервничал, а сам думаю: как же на Афоне-то служилось легко и просто. Службы нисколько не тяготили, наоборот, была радость предстояния. Куда это ушло? Конечно, я виноват сам. Дом был выметен. Но чем я начал заставлять его по возвращении? Да тем же, что оставил, уезжая на Афон! Впрочем, не будем о грустном. Лучше о службе.
Удивительное дело, сейчас, вспоминая, я никак не могу объяснить следующее: когда подходил к Чаше, я был уверен, что наступило утро, настолько было светло в храме, что я хорошо и ясно видел окружающее. И в то же время когда служба закончилась и мы отправились с Алексеем Ивановичем на очередное картофельное послушание, то, выйдя на минуту за стены монастыря, увидели яркую полоску, разделяющую небо и землю. И это изумительной красоты сочетание красок густого синего и пламенно-желтого заставляло замереть и некоторое время завороженно следить за расширяющейся полоской света. Солнце только собиралось явить себя миру. Но я же точно помню, что читал в храме благодарственные молитвы, ясно видя текст, и это не мог быть свет только свечей.
Не могу объяснить.

На снимках: иеромонах Николай (Генералов) и Александр Громов; писатели Александр Громов и Алексей Смоленцев на Афоне; монастырь Симона Петра, Святая Гора Афон.

Окончание см.

Подготовил Александр Громов
г. Самара
09.07.2009

    Не могла оторватьмя от чтения статьи, хотя время ночное. Очень интересно, откровыенно, полезно для души.

    Большое спасибо за повествование!
    Исповедь бы почитать еще…

    Спаси Господи! Очень хороший, живой рассказ!

    Прекрасно. Просто прекрасно. Одно из лучших повествований об Афоне.
    Конечно — исповедь бы почитать очень хотелось. А так — прекрасно что всё передано как сфотографировано — сам уже можешь порассматривать и автор своей «спиной» не заслоняет ничего. Помоги Господи. С этим текстом одна рвзе что проблема — хочется запаковать чемодан, плюнуть на всё, да и махнуть на Афон монахом… Чудны дела Твоя Господи — воистину!
    Автору — спасибо и ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ! АВ

    Спасибо. Как будто побывали там во всеми Вами.Спаси ВАС Господи.

    Спаси Господи! Братия, за особливый и благодатный дух Афона!

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Ксилургу. Встреча со старцем - иеромонахом Николаем (Генераловым) (окончание)


Окончание. Начало см.

Отрывок из рукописи «Паракало» неизвестного автора.

2
Теперь мы отправились на кухню, по дороге еще полюбовавшись восходом.
Руководил нами Володя. Все пребывали в приподнятом, веселом расположении духа, хотелось делиться этим состоянием, весь мир хотелось обрадовать. Но мир еще спал. Так что мы были предоставлены друг другу. Но как делиться бывшей в нас радостью, мы опыта не имели, нужных слов не находили, все, что подсовывал ум, выходило плоско, ущербно и ничтожно по отношению к тому, что было в нас, умения же молчать мы не имели тем более, и потому пустословили.
Сначала говорили только мы, но постепенно втянули в разговор и Володю, который, скорее всего, не навык еще уклоняться от подобных искушений. А искушение в виде нас, видать, было неслабое, потому что чем дольше мы находились на кухне, тем более чувствовалось, что оба старца беседами Володю не балуют, а тому есть что порассказать.
Ну, поначалу мы только изливали восторги от Афона вообще и от Ксилургу в частности. Слегка польщенный нашими словесами Володя кивал головой, и когда мы заговорили о мечте, что-де хотелось бы и на саму Гору взойти, он отмахнулся:
- Да ладно, тут везде святость. Для этого необязательно на Гору забираться. Только разве что любопытства ради. Я вон третий год на Афоне и не стремлюсь. Мне рядом со старцем хорошо.
Вроде говорил он искренне, но я не мог представить, как это быть на Афоне и не желать попасть на саму Гору. Я понимаю, что недостоин, но мне хочется заслужить это достоинство. И потому такой отзыв о Горе, как показалось, несколько пренебрежительный, задел. Вспомнились лиса и виноград. Но я постарался мирскую мерку отбросить и подумал: а если бы у меня был выбор - провести день с отцом Николаем или сходить на Гору? Конечно, я бы остался с отцом Николаем. Собственно, я и выбрал. Вернее, не «я» и не «выбрал», а милостью Божией вышло для меня полезное: я попал не на верхушку Горы, о которой мечтал, а к отцу Николаю в скит Ксилургу, о существовании которого еще пять дней назад не имел ни малейшего представления.
Не знаю, о чем задумался Алексей Иванович, но мы примолкли. Наше затишье вдохновило Володю:
- Отец Николай - это раб Божий. Таких тут единицы, - сказал он.
Мы и не пытались спорить, а еще усерднее заскоблили картошку. Володя вдохновился еще больше.
- Он же провидец. Вот вас, например, никто не ждал, и я еще удивился, чего это отец пошел печку растапливать в комнате. А он уже днем знал, что вы придете. И про мир он все знает, и ни на какие лица не смотрит.
- А старцы... Много сейчас на Афоне старцев? - спросил я.
Володя, по-моему, даже обиделся.
- Вот отец Николай - старец, самый настоящий.
- Это - да. А еще?
- В Пантелеимоне - отец Макарий. Тоже - раб Божий.
- Мы у него исповедовались, - вставил я.
- А еще там есть раб Божий Олимпий - чудеснейший человек.
- Олимпий? - переспросил я. - Это не тот ли, который нас встречал и по монастырю водил?
- Да-да, а вы знаете, кто он? Он - академик, известный реактивщик.
- Как это - «реактивщик»?
- Он реактивные двигатели разрабатывал. Все, что сейчас летает, через него проходило, а вот здесь теперь следит за поминовениями, паломников принимает.
Я был поражен. Не знаю уж, насколько «все, что летает», проходило через отца Олимпия и действительно ли он академик, но то, что это весьма образованный человек, угадывалось сразу - и какая степень смирения! Человек, поди, для космоса двигатели конструировал, а тут ходи с толпой неслушных паломников, рассказывай им, чем византийское время отличается от европейского. А может, это и поважнее космоса? Да и не только про время он нам рассказывал. Я с благодарностью вспомнил всю нашу экскурсию по Пантелеимонову монастырю и быстрого отца Олимпия, с доброй улыбкой рассказывающего нам об Афоне и сокрушающегося, что мы то и дело задерживались и не поспевали за ним. И мне стало понятно, откуда эта быстрота и сокрушение: он так много хотел рассказать нам...
- Выйду я, сказал Алексей Иванович и попятился к выходу.
Я было напрягся от того, что остаюсь с Володей один на один, но в дверях Алексей Иванович столкнулся с отцом Борисом и Серегой.
- О! - обрадовался отец Борис. - А мы думаем, где вы? А что вы тут делаете?
- Картошку чистим, - весело ответил Алексей Иванович и вышел.
- А чего нас не позвали? - огорчился Серега.
Володя почувствовал желание Сереги и не стал гасить порыва:
- Мы еще посуду не мыли.
Я уступил Сереге самое почетное - огромную чугунную сковородку, а сам взялся за чашки.
Отец Борис подсел к Володе и ласково попросил:
- Расскажите что-нибудь об Афоне.
Я чуть чашку не грохнул. Мельком взглянув на набирающего в грудь воздуха Володю.
- Афон - это Святая Гора, - услышал я за спиной. Тут я не удержался и рассмеялся. Слава Богу, что уже был на улице.


3
- Чего ржешь? - из фиолетовой гущи возникла тень и голос Алексея Ивановича. - Пойдем я лучше тебе чудо покажу.
Он повел меня сквозь завалы, россыпи строительного мусора, провалы в стене, и вдруг мы оказались на площадке, за которой ничего не было - только ночь и алый порез вдоль ее тулова, откуда медленно вытекал свет. В какой-то момент темные тона отступили, и ничто уже не сдерживало рождение дня. Стали различимы лес, горы, даже показалось, что вдали белеется Карея.
- Здесь, что ли, куришь?
Алексей Иванович глубоко и разочарованно вздохнул.
- Ладно, ладно... Спасибо, что позвал. Это было... - я искал слово.
- Это уже было... - досказал Алексей Иванович и снова вздохнул, только теперь не разочарованно, а словно хотел вобрать в себя все это окружающее благолепие, тишину и мир.
- Пойдем, - позвал я. - А то Володя никогда не докончит ухи.
…Вкусно пахло жареной картошкой и разваренной рыбой.
- ...если что, его и найдете, это - раб Божий, - заключил Володя. - Ну, все готово, пойду отцов позову.
Когда он ушел, отец Борис сообщил:
- Записал, к кому нам в Ватопеде обратиться.
Мы с Алексеем Ивановичем переглянулись: так, мы уже и в Ватопед идем, впрочем, этого следовало ожидать, из Ксилургу нам уходить вместе и не в разные же стороны... Мы присели за накрытый стол, а отец Борис стал делиться полученной информацией.
- Представляете, отец Мартиниан уже сорок лет монахом! Сначала был в Псково-Печерском монастыре и хорошо помнит Иоанна Крестьянкина! А здесь на Афоне уже более тридцати лет!
Я механически отнял в уме тридцать с лишним лет и обмер. Так это что же, получается, он был одним из тех монахов, которые первые при советской власти поехали из России на Афон? Пантелеимон вымирал тогда, а греки всячески препятствовали пополнению его. Оставалось совсем немного старых монахов, которые с трудом могли выполнить лишь самые простые хозяйственные работы. И вот с великим трудом в конце шестидесятых годов удалось испросить разрешение на переселение на Афон трех русских молодых монахов. Пока тянулась волокита с документами, один заболел, другой заболел уже на Афоне и вернулся на родину, остался один... и это Мартиниан? Его образ вырос у меня сразу до Пересвета, как того благословил Преподобный Сергий спасать Русь, так и этого Иоанн Крестьянкин спасать Руссик.
- ...А отец Николай здесь с начала семидесятых...
Правильно, следующая отправка на Афон была в семьдесят втором году.
Это же как раз те, кто сохранил Русский Афон!
А вот и они. Просто вошли, словно гости... Ну, не совсем, конечно, как гости, а как будто мы тут им праздник устроили: картошку почистили, стол накрыли... Трудно объяснить, но как-то не по-царски они вошли. А для меня, после того, что поведал о скитниках отец Борис, достоинство их было не ниже царского.
Мы встали из-за стола, уступая место. Отец Николай положил камилавку на полку, повесил накидку.
- Помолимся.
Володя снял с плиты кастрюлю и водрузил на стол. Все ждали, пока положит себе ухи отец Николай. Тот налил половник, положил кусочек рыбки. И все остальные налили по половнику и положили по кусочку рыбки.
Уха получилась изумительная. И это при той простоте, когда Володя побросал в кастрюлю рыбу, картошку, сказал им «варись», ну, перекрестил еще. Но не уха занимала. Я снова сидел одесную отца Николая и теперь еще острее переживал, что вот совсем скоро мы съедим эту чудную уху, съедим картошку, попьем чай... и надо будет уходить...
Все молчали, только ложки брякали о тарелки.
- Накладывайте еще, - сказал отец Николай.
Но никто не потянулся к кастрюле. Отец Николай вздохнул и зачерпнул еще полполовника, тут уж и мы взялись - уха действительно была великолепна. Так же ели и картошку - ждали, чтобы положил себе отец Николай (тот скребнул ложку), потом отец Мартиниан, и никто не смел брать добавки, пока отец Николай чуть не приказал:
- Берите-берите, я лучше чайку, - и взял из плетеной корзиночки сушку.
Отхлебнув, он обратился к отцу Мартиниану:
- Ты смотри, отец, как к нам последнее время писатели зачастили, к чему бы это?
Отец Мартиниан что-то гукнул, не отрываясь от тарелки.
- Ну да, - согласился отец Николай и пояснил нам: - Тут недавно ваш главный заходил.
Мы напряглись: кто это у нас главный писатель?
- Кто у вас главный... - повторил отец Николай. - В Москве-то...
- Ганичев, что ли? - неуверенно, как студент, неверящий, что ответ может быть таким простым, предположил я.
- Да-да, Валерой зовут. Был тут недавно. Обещал помочь проповеди напечатать. Добирайте картошку-то.
Я дерзостно подумал: а не на той же ли койке, что и я, ночевал Председатель Союза писателей России?
- К нам так-то редко приходят, это в последнее время засуетились что-то, когда наш скит едва грекам не отдали.
- Да вы что? - изумился отец Борис. - Разве такое можно?
- Все возможно. Видели, как тут сейчас строится все? Такие деньги Европа вбухивает. Физически уничтожить не могут, так они цивилизацией своей выдавливают.
- Ничего, - вдруг подал голос Алексей Иванович, - пока отец Мартиниан, - чувствуется, Алексей Иванович Мартиниана тоже полюбил, - и вы, батюшка, в строю, никто вас отсюда не сдвинет.
- Ну да, вон он какой могучий. Сто с лишком килограмм. Только вот ноги последнее время болят.
Отец Мартиниан, доев, отодвинул тарелку и взял соответствующую кулаку огромную кружку, отхлебнул и улыбнулся:
- Пока ходят...
И это прозвучало как «не дождетесь».
- Вот-вот, - улыбнулся и отец Николай. - У нас почти договорились о передаче Ксилургу грекам, но пока удержали...
- Неужели совсем нет помощи? - снова удивился отец Борис.
- А вы посмотрите, что в мире творится?
И вот удивительное дело: отсюда, с Афона, весь мир виделся, как, ну, я не знаю, муравейник, что ли, какой-то - все перед глазами. Вон бревно тащат, вон дерутся, а вон жрут кого-то, и все мельтешенье, суета, непонятно чему подчиненная. И ведь создается ощущение некой разумности кажущихся разрозненными и безсмысленными действий - вон ведь какая пирамида получается...
На Афоне вообще зрение особенное. Вот Афон - а вот весь мир. Не Россия, не Америка, не Европа или Китай, а - весь. И тут понимаешь, что, по большому счету, большой разницы, если смотреть с Афона, между Россией и Америкой нет. Это ведь страшно понять. А признать еще страшнее. Мы привыкли считать, что сильно отличаемся от Америки, и обязательно в лучшую сторону. Мы, мол, духовнее. Мы, русские, - душа мира. Ан нет - мы такая часть единого мира. И нам ведь тоже хочется, чтобы на Афоне были хорошие дороги, хорошие гостиницы, чтобы можно было заплатить, приехать, отдохнуть, ну, помолиться заодно уж.
И я - часть мира. Втянутая, вовлеченная - неважно. Но - часть, которая и не стремится отречься от него, поругиваю порой, но исполняю все, что мир требует, и продолжаю жить по его законам, а не по благодати...
Мы не сильно верим в благодать. Она для нас эфемерна, почти нереальна. А закон - реален, это вам любой юрист скажет.
А на Афоне живут по благодати. Вот и вся разница.
Но неужели в мире совсем нет благодати?
- Все возможно, - повторил отец Николай. - Ну, допивайте, да будем вас провожать: гостям-то два раза рады. Мы отдыхать по кельям, а вы - дальше. Вы куда, в Ватопед?
- Хотелось бы, только говорят, туда просто так не принимают.
- Примут, куда денутся...
- Здесь же недалеко? Мы по карте смотрели - часа два идти?
- Тут все рядом... Вон приезжали к нам в прошлом месяце гости, звонят: мы уже на пристани, часа через два будем. Я им говорю: дай Бог, чтобы через семь добрались. Так и вышло. Ходили, плутали, и дорога вроде знакомая, а так через семь часов только и пришли.
- А у вас сотовый есть? - спросил отец Борис.
- А как же, - и отец Николай, словно фокусник, извлек из недр подрясника черную коробочку.
Черный прямоугольник (чуть не сказал «квадрат») так дико смотрелся в руках старца. Не то чтобы эта вещь вдруг разрушила все очарование Ксилургу, но она казалась неуместной, лишней, как рояль на деревенской свадьбе.
- Только я им не пользуюсь, так, эсэмэски шлют мне...
Мы встали из-за стола. Помолились. Вышли на улицу. День был чист и прозрачен.
- Идите костницу посмотрите - очень полезно, - предложил отец Николай и объяснил, как выйти за монастырь и как спуститься в небольшой подвальчик. - Там открыто, - добавил он.
Это оказалось как раз недалеко от площадки, с которой мы наблюдали рождение дня.
- Пойдем, - потянул я товарища, заметив, что тот мешкает.
- Я был там уже... - немного виновато признался Алексей Иванович.
- Когда?! - я и в самом деле возмутился: как он мог скрыть от меня и сам, втихаря!
- Возвращался утром, и отец Николай тут стоит. Думаю, он догадался, куда я ходил. Только ничего не сказал, а отвел в костницу. Ты иди, а мне поговорить с ним надо...
Последнее меня возмутило еще больше: он уже и «поговорить» договорился - и опять втихаря! Он, значит, будет беседовать (я покосился - отец Николай присел на лавочку, стоявшую у дверей трапезной, и гармонично вписался в благодатную картину чистого и прозрачного дня), а я, значит, - в костницу. Я тоже хочу поговорить со старцем!
- Иди, иди, - так, чтобы слышно было только мне, говорил Алексей Иванович.
- Ну, вы идете?! - прикрикнул из разлома в стене отец Борис.
Если мы сейчас пойдем к старцу вместе, то Алексей Иванович никогда не скажет ему то, что скажет без меня. И тот не скажет ему того, что надо знать только ему.
- Идем! - крикнул я и поспешил за отцом Борисом.


4
Костница не произвела на меня впечатления. Может, оттого, что не удалось поговорить со старцем, а Алексею Ивановичу удалось. Какая-то чуть ли не юношеская ревность терзала меня. И потому, что я понимал, насколько глупы и мелочны юношеские обиды, а теперь вот эта глупость и мелочность всплыли во мне, было еще досаднее.
В общем, костницу такой я и представлял. Сложенные в кучу черепа, над ними надпись: «Мы были такими, как вы, вы будете такими, как мы». Ну, и еще достаточно свободного места, еще на пару таких пирамид хватит. В уголке стоял кивот, висели иконы, горела лампада, стояла подставка под книги. Видно было, что здесь часто молились. Мне даже представилось, что, может, в храме братия служит только по воскресным и праздничным дням, а так молится здесь. Замусоренный умишко сразу извлек «бедного Йорика», хотя, впрочем, почему «замусоренный» - «где твои губы, где твои улыбки, где твои шутки»? между прочим, весьма христианский текст. Я сфотографировал отца Бориса и Серегу на фоне черепов и стал выбираться наверх.
Мне, конечно, хотелось пойти побыстрее к сидящему на скамеечке у трапезной отцу Николаю, но я понимал, что это лукавый меня торопит, чтобы явился в самый неподходящий для Алексея Ивановича момент. И я пошел на открытую площадку. Солнце уже поднялось высоко и старалось вовсю - день обещал быть жарким. Вот ведь какая тенденция: как в греческий монастырь идем - солнце, как в русский - так дождь.
И еще я подумал, что Алексею Ивановичу беседа со старцем нужнее. У меня-то что: дома - слава Богу, сын не болеет, в храм ходит, вот теперь девочку ждем, жена как раз ушла в декретный... Работа... а что работа... Хотелось, чтобы работа стала служением. Но от кого это зависит? От меня. В конце концов, служить можно на любом месте, куда бы ни поставил Господь.
Мне бы исполнить... А вот - что исполнить? В чем мое задание на земле? В том, что оно есть, я не сомневаюсь, иначе зачем бы мне и появляться на свет. Но вот в чем промышление о мне? Ведь чтобы исполнить, надо знать. Или не обязательно?
- Красота-то какая!
Я обернулся и увидел счастливое лицо отца Бориса. И такой он был светлый и радостный, что мне стало стыдно за все насмешки над ним, захотелось прощения попросить.
- Сделать бы здесь три кущи, да? - произнес он, не зная, что сказать.
- Да, - и не стал ничего просить.
- А придется уходить-то...
- Придется.
- Ничего, Петр, Иаков и Иоанн, как ни хотелось остаться, а тоже с Фавора сошли, а свет в них остался.
Я не знал, как реагировать на такое сравнение, и промолчал.
- Когда пойдем-то?
- Да вот Алексей Иванович с отцом Николаем поговорит - да и можно идти.
Зря я, наверное, так с ближним, надо было помягче, можно было еще потянуть время, но, видимо, ревностный червячок никуда не делся, продолжал точить и завистливо обращаться в сторону лавочки у трапезной, иначе зачем направлять туда другого? То есть, если и мешать, то пусть это буду не я.
- Вот ведь - везде успевает, - то ли восхитился, то ли возмутился отец Борис.
- Значит, именно ему надо, - попытался я защитить не столько Алексея Ивановича, сколько себя.
- Я бы тоже хотел с отцом Николаем поговорить, - вздохнул Серега.
Солнце начинало припекать.
- Пойдем, - сказал отец Борис. - Он уже долго разговаривает.
И мы пошли: отец Борис, Серега, и, прячась за их спинами, я.
Старца мы застали одного под сенью балкончика второго этажа в самом мирном расположении духа.
- Сходили? - обратил внимание на нас отец Николай и поднялся с лавочки.
Отец Борис стал делиться впечатлениями, получалось у него восторженно и оттого сумбурно, но главное - искренне.
Отец Николай минут пять слушал, потом снял с головы камилавку и протянул отцу Борису.
- Примерь.
Отец Борис снял свою, передал ее Сереге и водрузил на главу камилавку отца Николая. Покрутил головой туда-сюда и констатировал:
- Как раз!
- Вот и носи.
Я думал, отца Бориса разорвет от переполнивших чувств. Там на площадке он хоть про три кущи вспомнил, а тут разводил руками, хватал по-рыбьи ртом воздух, но нужных слов не находилось, наконец спросил:
- А как же вы?
- Да мне еще принесут.
- Благословите! - и отец Борис пал на колени.
- Ну-ну, - тот благословил и спросил: - А к чудодейственной иконе прикладывались?
- А у вас есть чудодейственная икона?! - воскликнул отец Борис, и его лицо осветил трепет, видимо, представил, что ему сейчас следом за камилавкой и икону пожалуют.
- Пойдемте.
И мы пошли за отцом Николаем в храм.
Икона находилась на левом клиросе, как раз рядом с ней я стоял во время службы. Это была большая икона Богородицы в светлом окладе, унизанная ниточками с дарами. Конечно, мы обратили на нее внимание, когда еще обходили храм в первый раз. Она выделялась даже не множеством ниточек с дарами, а, если так можно сказать, русскостью. Она была печальна и светла одновременно. Самое лучшее в Православии никогда не вызывает одного определенного чувства. Их всегда много, и они разом касаются тебя - ты только отзывайся. Но вот эта печаль и этот свет вместе - это русское.
- От этой иконы много исцелений, - сказал отец Николай. - Особенно помогает она больным раком.
И он рассказал, что недели не прошло, как звонил ему паломник, бывший у него полгода назад, и тогда, по совету отца Николая, приложивший небольшую иконку к этой иконе Богородицы. Так вот жена постоянно прикладывала маленькую иконку к больному месту и - исцелилась! Врачи так и не могут понять, куда уполз рак. Рассказал отец Николай еще несколько последних случаев исцелений, и говорил так светло, и по-детски так непосредственно переживал истории, что его неподдельная радость о каждом выздоровевшем передавалась и нам. Мы тоже радовались и даже перестали удивляться, что смертельный рак в очередной раз «отполз», так и должно быть, если притекаешь к Богородице с верой и любовью.
- И вы иконочки приложите, у вас ведь они есть...
Конечно, у нас были маленькие пластиковые иконки - отец Николай все знал.
Мы с Серегой сбегали в комнату и принесли купленные в Ивероне иконки. Отец Борис тем временем завладел старцем.
Прикладывая иконки к чудотворному образу, я старался не отвлекаться на беседующих отцов и все же нет-нет да и взглядывал в их сторону, и то отец Борис мне казался красным, то чуть ли не зеленым, то казалось, что пот стекает по его лицу, и становилось боязно мечтать о разговоре с отцом Николаем.
Я старался думать о людях, которым попадут освящаемые иконки, и все же не мог не заметить, как отец Борис едва не бегом бросился из храма. Это повергло меня в еще большее замешательство, и я невольно стал дольше задерживать иконки на образе. Между тем к отцу Николаю подошел Серега. Я пока продолжал прикладывать, но вот и у меня иконки закончились, я поблагодарил Богородицу, отошел от чудотворного образа и услышал окончание фразы отца Николая:
- ...не все же тебе деньги считать...
И тут Серега вытянулся (хотя он и так под два метра), побледнел, потом согнулся и быстро зашептал что-то старцу. Я остановился и вернулся к Богородице.
Вот так, Божия Матерь, не поговорить мне со старцем. А что бы я хотел спросить у него? Что?
А вдруг он мне скажет такое, что и меня в пот бросит. Вон как отец Борис-то убежал. И Серегу пробрал: видать, бизнесмен, отца Бориса спонсирует... Ну ладно, а мне что такого может сказать отец Николай?
Вдруг кто-то толкнул меня, я очнулся и увидел, что отец Николай прямо смотрит на меня, а Серега стоит чуть в стороне, и взгляд его необычный: вроде смотрит в потолок, а такое чувство, что на звезды.
Я шагнул к отцу Николаю.
И в это время в храм влетел отец Борис.
- Нашел! - радостно сообщил он и потряс фотоаппаратом. - Сфотографируй нас с отцом Николаем. - Это он уже конкретно ко мне.
- Тогда идемте к иконе, - предложил я и спохватился: - А можно возле иконы-то?
- Отчего же нельзя? Щелкни. У иконы очень даже хорошо будет. Хоть что-то хорошее сохранится.
Нет, что ни говори, а чудесный все же батюшка! И как он терпел нас! Мы совсем обнаглели: то так сфотографироваться, то эдак, я попросил отца Бориса тоже фотографом поработать. Тут и Серега перестал потолок разглядывать - присоединился. А отец Николай улыбался, как старый добрый дедушка, которому оставили на попечение младенцев, те по нему ползают, тискают, разве что за бороду не таскают, а ему все в радость - что с детей взять-то?
Наконец фотографироваться надоело.
- Все, что ли? - спросил отец Николай и снова посмотрел на меня.
Не знаю, как там насчет измызганной фразы, что-де «у меня пересохло горло», но я вдруг явно осознал: вот последний шанс поговорить со старцем, и я, сглотнув слюну, пробормотал:
- Нам бы маслица от иконки.
Отец Николай заулыбался еще светлее, словно я ему что-то приятное сделал.
- Конечно, пойдем, и вы идемте.
Мы пошли к тому окошку, где исповедовал отец Мартиниан. Я пропустил вперед отца Бориса и Серегу, а когда дошла моя очередь, старец весело посмотрел на меня.
- Еще, что ль?
- Для Алексея Ивановича.
Я взял еще один пузырек. Вот как раз здесь я стоял, когда исповедовался.
- Вот что, - сказал я и взял старца за рукав.
Не схватил, а так как-то непроизвольно получилось, что взял именно за край рукава. И старец не отдернул руку, а продолжал весело смотреть на меня. Я должен был заговорить первым. Я должен был сделать усилие и переступить что-то, а я не мог понять, что. Тут я заметил, что держу рукав старца, испугался и отпустил его.
- Не знаю, с чего начать...
- Так-так, - подтолкнул меня старец, и я камнем покатился с горы.
Не было в этом движении никакого четкого пути, я стукался о другие камни, чаще всего больно, сбивался, улетал в сторону, я говорил сумбурно, безсвязно, перескакивая с одного на другое. Это не было исповедью. Это утром я каялся, открывая все больше и больше в себе. Здесь я хотел открыть мир и как там быть такому, каким я вышел после исповеди и Причастия. Я понимал всю глупость моего положения. После открывшегося, после того, как, не скажу - прикоснулся, но увидел, что можно и на земле жить по благодати, иначе, чем в миру, я говорил о своем месте в мире. То есть я сознательно уходил обратно туда, к больно ударяющим камням. И чем больше я понимал абсурдность своих словес, тем безтолковее становилась моя речь. Я запутался окончательно и замолчал. Камень достиг дна и, подняв облачко пыли, замер. Искрой выстрелило: «А вдруг он сейчас скажет - «так оставайся», и что тогда делать? Я ведь должен буду остаться. Не могу.
Старец, как показалось, немного огорчился и склонил голову набок.
- Откуда ж я знаю, как там быть, это надо на месте решать... Ты вот что, сходи к вашему Владыке, - и обрадовался такому неожиданно пришедшему решению. - В самом деле, сходи - он у вас хороший. Скажешь, от Николая, он тебя примет. Сходи, сходи.
Я растерялся. Так всегда - настраиваешься на что-то вселенское, тут вот я думал, что мне сейчас чуть ли не судьбы мира раскроются, и моя в том числе, а так все просто. Могло показаться, что старец перекладывает с себя решение, но ведь он уже и решил: иди в мир, и Владыка, то есть Епископ, определит твое место в сегодняшнем мире, и то, что определит, исполняй. Как раб неключимый. Конечно, мелькнул следом вопрос: а как попасть к Владыке? Ну так отец Николай это тоже решил: «Скажешь, от Николая». И в самом деле, как все просто в мире, если не городить и не выдумывать.
- Благословите.
Старец благословил и снова порадовался пришедшему решению и повторил, разгоняя последние мои сомнения:
- Сходи-сходи, он у вас хороший, - и уже ко всем: - Ну, пойдемте проводим вас, а то и нам отдохнуть пора.
Я повернулся: вот и Алексей Иванович появился - все трое спутников стояли у противоположной стены, ожидая, пока я поговорю со старцем, и я благодарно всем улыбнулся.
Мы зашли в комнату за вещами, все уже было собрано, я только передал пузырек с маслицем Алексею Ивановичу и не преминул похвастаться:
- А мы с отцом Николаем сфотографировались у чудотворной иконы.
- А я посуду мыл, - в тон мне ответил Алексей Иванович.
- Молодец! - похвалил я его и добавил: - Господь не оставит тебя.
Все вышли из комнаты, и я окинул ее прощальным взглядом, так полюбилась она, более всех комнат, в которых приходилось ночевать на Горе - и чугунная печка, и койки, и столик с книжками - и тут взгляд уткнулся в лежащий на столике листок с исповедью. Я схватил его и выскочил в коридор. Отец Николай с ключом стоял у двери.
- Батюшка, а можно это...
- Стибрить, что ли?
- Как благословите, стибрить так стибрить.
Как отец Николай умеет улыбаться! Сквозь бороду-то не видно, но - глаза!
- Бери, чего уж там...
На улице возле главного храма нас поджидали отец Мартиниан и Володя. Мы очень тепло попрощались. Звучали дорожные наставления (в основном давал их Володя): мол, тут два часа, не больше, как выйдете, сразу направо, и по дороге направо, все будет хорошо, примут нас в Ватопеде, примут. Отцы благословляли. И уходить не хотелось, и в то же время, как ни странно, хотелось: я чувствовал себя легко, светло... и мне не терпелось скорее идти к Владыке. Собственно, выходя из Ксилургу, я и делал первый шаг.
И ведь не было такого чувства, что прощаемся навсегда и больше никогда не встретимся. Здесь даже дело не в том, что возможна встреча в ином мире (где будут они и где мы!), а в ощущениях присутствия человека в твоей жизни.
При расставании в Ксилургу я точно знал, что эти люди никогда не уйдут из моей жизни. Я не знаю, приведет ли Господь меня еще раз на Святую Гору (хотя я желаю этого с самого момента, как сошел с парома в порту Уранополиса), не знаю, застану ли я их, да и Бог весть, что может статься на месте Ксилургу - но они навсегда в моем сердце.
С этим чувством я вышел за ворота скита.

На снимках: иеромонах Николай (Генералов); в костнице Русского Пантелеимонова монастыря; Протат - главное административное здание Афона.

См. также

Подготовил Александр Громов
г. Самара
09.07.2009

    Спасибо, Александр, за очень интересные рассказы-повести ! Я бы тоже очень хотела посетить Афонские монастыри, но доступ туда мне закрыт — женщинам там нет места. А жаль… Читая ваши рассказы, я хоть таким образом, но посетила это Святое место ! Спасибо ! Спаси Вас Господи !

    Спаси Вас Господь! Очень важно знать что есть еще настоящие молитвенники и через ваш рассказ прикоснуться чуть-чуть к другому миру…

    Здравствуйте! Хотела низко поклониться тому, кто написал эту книгу. Читаем и перечитываем всей семьей. Так пронзительно об Афоне не читала ни у кого. После прочтения книги — «заболела» Афоном. Молимся за отца Мартиниана, отца Николая. В интернете все задаются вопросом — что с автором Александром? Меня тоже волнует — как он, жив,здоров? Спасибо всем.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru