Лето Господне. Святки.


СВЯТКИ


ПТИЦЫ БОЖЬИ
Рождество...
  Чудится в этом слове крепкий, морозный воздух, льдистая чистота и снежность. Самое слово это видится мне голубоватым. Даже в церковной песне –
Христос рождается – славите! Христос с небес –  срящите! –
слышится хруст морозный.
  Синеватый рассвет белеет. Снежное кружево деревьев легко, как воздух. Плавает гул церковный, и в этом морозном гуле шаром всплывает солнце. Пламенное оно, густое, больше обыкновенного: солнце на Рождество. Выплывает огнем за садом. Сад –  в глубоком снегу, светлеет, голубеет. Вот побежало по верхушкам; иней зарозовел; розово зачернелись галочки, проснулись; брызнуло розоватой пылью, березы позлатились, и          огненно-золотые пятна пали на белый снег. Вот оно, утро Праздника,  –  Рождество.
В детстве таким явилось –  и осталось.


Они являлись на Рождество. Может быть, приходили на Пасху, но на Пасху –  неудивительно. А на Рождество, такие трескучие морозы... а они являлись в каких-то матерчатых ботинках, в летних пальтишках без пуговиц и в кофтах, и не могли говорить от холода, а прыгали все у печки и дули в сизые кулаки, – это осталось в памяти.
   – А где они живут? – спрашиваю я няню.
   – За окнами.
За окнами... За окнами – чернота и снег.
   – А почему у кормилицы сын мошенник?
   – Потому. Мороз вон в окошко смотрит.
  Черные окна в елочках, там мороз. И все они там за окнами.
  – А завтра они придут?
  – Придут. Всегда приходят об Рождестве. Спи.
А вот и завтра. Оно пришло, после ночной метели, в морозе, в солнце. У меня защипало пальцы в пуховых варежках и заломило ноги в заячьих сапожках, пока шел от обедни к дому, а они уже подбираются: скрып-скрып-скрып. Вон уж кто-то шмыгнул в ворота, не Пискун ли?
  Приходят «со всех концов». Приходят с черного хода, крадучись. Я украдкой сбегаю в кухню. Широкая печь пылает. Какие запахи! Пахнет мясными пирогами, жирными щами со свининой, гусем и поросенком с кашей... – после поста так сладко. Это густые запахи Рождества, домашние. Священные – в церкви были. В льдинках искристых окон плющится колко солнце. И все-то праздничное, на кухне даже: на полу новые рогожи, добела выскоблены лавки, блещет сосновый стол, выбелен потолок и стены, у двери вороха соломы – не дуло чтобы. Жарко, светло и сытно.
  А вот и Пискун, на лавке, у лохани. На нем плисовая кофта, ситцевые розовые брюки, бархатные, дамские, сапожки. Уши обвязаны платочком, и так туго, что рыжая бородка торчит прямо, словно она сломалась. Уши у него отмерзли, – «собаки их объели», – когда спал на снегу зачем-то. Он, должно быть, и голос отморозил: пищит, как пищат мышата. Всем его очень жалко. Даже кучер его жалеет:
– Пискун, ты Пискун... пропащая твоя головушка!
Он сидит тихо-тихо и ест пирожок над горстью, что
бы не пропали крошки.
– А Пискун кто? — спрашивал я у няни.
     – Был человек, а теперь Пискун стал. Из рюмочек будешь допивать, вот и будешь Пискун.
  Рядом с ним сидит плотник Семен, безрукий. Когда-то качели ставил. Он хорошо одет: в черном хорошем полушубке, с вышивкой на груди, как елочка, в розовых с белым валенках. В целой руке у него кулечек с еловыми свежими кирпичиками: мне подарок. Правый рукав у полушубка набит мочалой, – он охотно дает пощупать, – стянут натуго ремешком, – «так, для тепла пристроил!» – похож на большую колбасу. Руку у него «Антон съел».
   – Какой Антон?
   – А   такой.   Доктор   смеялся   так:   зовется   «Антон огонь».
  Ему завидуют: хорошо живет, от хозяина красную в месяц получает, в монастырь даже собирается на покой.
 
  Дальше – бледная женщина с узелком, в тальме с висюльками, худящая, страшная как смерть. На коленях у ней мальчишка, в пальтишке с якорьками, в серенькой шапочке ушастой, в вязаных красных рукавичках. В его синих щечках розовые полоски с грязью, в руке дымящийся пирожок, на который он только смотрит, в другой – розовый слюнявый пряник. Должно быть, от пряника полоски. Кухарка Марьюшка трогает его мокрый носик, жалостливо так смотрит и дает куриную лапку; но взять не во что, и бледная женщина, которая почему-то плачет, сует лапку ему в кармашек.
  – Чего уж убиваться-то так, нехорошо... праздник такой!.. – жалеет ее кухарка, – Господь милостив, не оставит.
  Мужа у ней задавило на чугунке, кондуктора. Но Господь милостив, на сиротскую долю посылает. Жалеет и Семен, безрукий:
  – Господь и на каждую птицу посылает вон, – говорит он ласково и смотрит на свой рукав, – а ты все-таки человеческая душа, и мальчишечка у тебя, да... Вон, руки нет, а... сыт, обут, одет, дай Бог каждому. Тут плакать не годится, как же так?.. Господь на землю пришел, не годится.
  Его все слушают. Говорят, он из Писания знает, в монахи подается. Все больше и больше их. Разные старички, старушки, – подходят и подходят. Заглядывает порой Василь Василич, справляется:
– Кровельщик-то не приходил, Глухой? Верно, значит, что помер, за трешницей своей не пришел. Сколько вас тут... десять, пятнадцать... осемьнадцать душ, так.
– Зачем – помер! – говорит   Семен. – Его    племянник в деревню выписал, трактир открыл... для порядку выписал.
  Входит похожий на монаха, в суконном колпаке, с посохом, сивая борода в сосульках. Колпака не снимает, начинает закрещивать все углы и для чего-то дует – «выдувает нечистого»? Глаза у него рыжие, огнистые. Он страшно кричит на всех:
  – Что-о, жрать пришли?! А крещение огнем примаете?.. Сказал Бог нечестивым: «Извергну нечистоту и попалю!» Вззы!.. – взмахивает он посохом и страшно вонзает в пол, будто сам Иван Грозный, как в книжечке.
  Все перед ним встают, ждут от него чего-то. Шепчет испуганно кухарка, крестится:
– Ох, милостивец... чегой-то скажет!..
– Не скажу! – кричит на нее монах. – Где твои пироги?
– Сейчас  скажет,   гляди-ка, – говорит,  толкая меня, Семен.
  Марьюшка дает два больших пирога монаху, кланяется и крестится. Монах швыряет пирогами, одним запускает в женщину с мальчиком, другим – за печку, и кричит неподобным голосом:
– Будут пироги – на всех будут сапоги! Аминь.
Опять закрещивает и начинает петь «Рождество Твое, Христе Боже наш».
Ему все кланяются, и он садится под образа. Кричит, будто по-петушиному:
– Кури-коко тата, я сирота, я сирота!..
  Его начинают угощать. Кучер Антипушка ставит ему бутылочку: «С морозцу-то, Леня, промахни!» Монах и бутылку крестит. И все довольны. Слышу – шепчут между собой:
– Ласковый нонче, угощение сразу принял... К благополучию, знать. У кого не примет – то ли хозяину помереть, то ли еще чего.
– А   поросятина   где? – страшно   кричит  монах. – Я пощусь-пощусь да и отощусь! Думаете, чего... судаки ваши святей, что ли, поросятины? Одна загадка. Апостол Петр и змею, и лягушку ел, с неба подавали. В церкви не бываете – ничего и не понимаете. Бззы!..
  И мне, и всем делается страшно. Монах видит меня и так закатывает глаза, что только одни белки. Потом смеется и крестит мелкими крестиками. Вбегает Василь Василич:
– Опять Леня пожаловал? Я тебе раз сказал!.. – грозит он монаху пальцем, –   духу чтоб твоего не было на дворе!..
– Я не на дворе, а на еловой коре! – крестит его монах, – а завтра буду на горе!
– Опять в  «Титах»  будешь,  как  намедни...  отсидел три месяца?..
– И сидел, да не поседел, а ты вон скоро белей савана будешь, сам царь Давыд сказал в книгах! – ерзая, говорит монах.
– Христос ныне рождается на муки... и в тем-


дрожит над носом. На ногах дамские ботинки, так называемые – прюнелевые, для танцев, и до того тонки, что видно горбушки пальцев, как они ерзают там с мороза. Барин глядит свысока на кухню, потягивает, морщась, носом, ежится вдруг и начинает быстро крутить ладонями.
  – Вввахх... хха-хаа... – всхрипывает он, я слышу, и начинает с удушьем кашлять. – Ммароз... ввахх-хха-хха!..
  Прислоняется к печке, топчется и начинает насвистывать «Стрелочка». Я хорошо вижу его синеватый нос, черные усы хвостами и водянистые выпуклые глаза.
– Свистать-то, будто, и не годится, барин... чай, у нас образа висят! – говорит укоризненно Марьюшка.
– Птица какая прилетела... – слышу голос Антипушки, а сам все смотрю на барина.
  Он все посвистывает, но уже не «Стрелочка», а любимую мою песенку, которую играет наш органчик, – «Ехали бояре из Нова Города». И вдруг выхватывает из пальто письмо.
  – Доложите самому, что приехал с визитом... барин Эн-та-льцев! – вскрикивает он важно, с хрипом.
  – И желает  им  прочитать  собственноручный  стих  Рождества!
Собственноручно, стих... ввот! – хлопает он письмом.
Все на него смеются, и никто не идет докладывать.
– Народы!.. дернув плечом, уже ко мне говорит барин и посылает воздушный поцелуй .
–Скажи, дружок, там мы... что вот, барин Энтальцев, приехал с поздравлением... и желает! А? Не стесняйся, милашка... скажи папа, что вот... я приехал?..
– Через махонького хочет, так нельзя. Ты дождись
своего сроку, когда наверх позовут! – говорит ему строго
кучер.
– Ишь птица какая важная!..
– Все мы птицы небесные, создания Творца! – вскрикивает барин, крестясь на образ, – и Господь питает нас.
– Вот  это  верно, – говорит  сразу  несколько  голосов, – все мы птицы божьи, чего уж тут считаться!..
  Приглашают за стол и барина. Он садится под образа, к монаху. Ему наливают из бутылки, он потирает руки, выпивает, крякает по-утиному и начинает читать бумажку:
  – Слушайте   мое   сочинение – стихи,   на   праздник
Рождества Христова!
Вот настало Рождество, Наступило торжество! Извещают нас волхвы. От востока до Москвы!
 
  Всем очень нравится про волхвов. И монах говорит стишки. И потом опять барин, и кажется мне, что они хотят показать, кто лучше. Их все задорят:
– А ну-ка, как ты теперь?..
  Наконец вызывают наверх, где будет раздача праздничных. Слышу, кричит отец:
– Ну, парад начинается... подходи!
  Василь Василич начинает громко вызывать. Первым выходит барин. Доходит, наконец, и до монаха:
– Иди уж, садова голова... для-ради такого Праздника! – говорит примирительно Косой  и  толкает монаха в шею. – Охватывай полтинник.
– Ааа... то-то и есть, Господь-то на ум навел! – весело говорит монах.
  Получив на праздник, они расходятся. До будущего года.
  Ушло, прошло. А солнце, все то же солнце, смотрит из-за тумана шаром. И те же леса воздушные, в розовом инее по утру. И галочки. И снега, снега...


См. также

01.01.2012

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru