Лето Господне. Покров


Отец ходит с Горкиным по садику и разговаривает про яблоньки. Редко, когда он говорит не про «дела», а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да «надо вот поехать», да «не мешайся ты тут со своими пустяками». И редко увидишь его дома. А тут, будто на гулянье или когда ездил на богомолье с нами, — веселый, шутит, хлопает Горкина по спине и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин тоже рад, что отец душеньку отводит, яблочками занялся, и тоже хвалит антоновку: и червь не тронул, и цвет морозом не побило, а вон белый налив засох, от старости, пожалуй.
— Коль подсаживать, так уж онтоновку, Сергей Иваныч... — поокивает он ласково, —пяток бы еще корней, и яблока покупать не будем для моченья.
Я вспоминаю, что скоро радостное придет, «покров» какой-то, и будем мочить антоновку. Покров... — важный какой-то день, когда кончатся все «дела», землю снежком покроет, и —«Крышка тогда, шабаш... отмаялся, в деревню гулять поеду», — говорил недавно Василь Василич. И все только и говорят: «Вот подойдет покров — всему развяза». Я спрашивал Горкина, почему — «развяза». Говорит: «А вот, все дела развяжутся, вот и «покров». И скорняк говорил намедни: «После покрова работу посвалю, всех на зиму покрою, тогда стану к вам приходить посидеть вечерок, почитать с Панкратычем про священное». А еще отец говорил недавно: —Хочу вот в Зологическом саду публику удивить, чего и когда не видано... «ледяной дом» запустим с бенгаль скими  огнями...  вот,  после  покрова,  уж  на досуге  обдумаем.


Что за «ледяной дом»? И Горкин про дом не знает,— руками так, удивляется: «Чудит папашенька... чего уж надумает — не знаю». И я жду с нетерпением, когда же придет покров. Сколько же дней осталось?..
— А ты вот как считай — и ждать тебе будет веселей,а по дням скушно будет отсчитывать... — объясняет Горкин. — Так вот прикидывай... На той неделе, значит, огурчики посолим, на Иван Постного, в самый канун посолим... а там и Вздвиженье, Крест Животворящий выносят... — капустку будем рубить, либо чуток попозже... а за ней, тут же на-скорях, и онтоновку мочить, под самый под покров. До покрова три радости те будет. А там и зубы на полку, зима... будем с тобой снег сгребать, лопаточку тебе вытешу, мой Михайлов день подойдет, уж у нас с тобой свои посиделки будут. Будем про святых мучеников вычитывать, запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у нас запасено будет, ухитимся потеплее, а над нами Владычица, Покровом своим укроет... под Ее Покровом и живем. И скажет Господу: «Господи, вот и зима пришла, все наработались, напаслись... благослови их, Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой над ними будет». Вот тебе и — Покров.


Так вот что это — Покров! Это — там, высоко, за звездами: там — Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин и молитву Покрову знает, говорит: «Сама Пречистая на большой высоте стоит, с Крестителем Господним и твоим Ангелом — Иван Богословом, и со ангельскими воинствами, и держит над всей землей великий Покров-омофор, и освящается небо и земля, и все церкви засветятся, и люди возвеселятся».


А я — увижу? Нет: далеко, за звездами. А один святой человек видал, дадено ему было видеть и нам возвестить,— в старинном то граде было,— чтобы не устрашались люди, а жили-радовались.


— Потому, милок, и не страшно нам ничего, под таким-то Покровом. Нам с тобой не будет ничего страшно: работай знай — и живи, не бойся, заступа у нас великая.


Теперь, ложась спать, я молюсь Богородице Казанской,— темная у нас икона в детской. Молюсь и щурюсь... Вижу лучики-лучики лампадки, будто это на небе звездочки, и там, высоко, за звездами,— сверкающий омофор-Покров. И мне ничего не страшно.


Если бы увидать —там, высоко, за звездами?!.
Вот и канун Иван Постного, — «усекновение Главы Предтечи и Крестителя Господня»,—печальный день.
Завтра пост строгий: будем вкушать только грибной пирог, и грибной суп с подрумяненными ушками, и рисовые котлетки с грибной подливкой; а сладкого не будет, и круглого ничего не будет, «из уважения»: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, и даже нельзя орешков: напоминают «Главку». Горкин говорит, что и огурчика лучше не вкушать, одно к одному уж пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают и вовсе круглые, «кругляки», а лучше совсем не надо. Потому, пожалуй, в канун огурцы и солят.


На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки и кадочки, кипятят воду в чугунах, для заливки посола, чтобы отстоялась и простыла, режут укроп и хрен, остро пахучий эстрагоник; готовят, для отборного засола, черносмородинный и дубовый лист, для крепкости и духа,— это веселая работа.
Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит целых четыре кадки; сапожник Сараев тоже большую кадку парит. А у нас — дым столбом, живое столпотворение. Как же молено: огурчика на целый год надо запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку без огурчика уж никак нельзя: с огурчиком соленым и хлебца в охотку съешь, и поправиться когда нужно, опохмелиться,— первое средство для оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь Василич на цыпочках поднимается— заглянуть: только Антон Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, как трубы: в них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек,— и поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, как от костров. Накрывают рогожами и парят, чтобы выгнать застойный дух, плесени чтобы не было. Горкину приставляют лесенку, и он проверяет выпарку. Огурчики — дело строгое, требует чистоты.
Павел Ермолаич, огородник, пригнал огурца на семи возах: не огурец, а хрящ. Пробуют всем двором: сладкие, и хрустят, как сухарь. Слышно, как сочно хряпают: хряп и щелк. Ешь, не жалко. Откусят — и запустят, выше дома. Горкин распоряжается:
— На чистые рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрепше!..
Свободные от работы плотники, бабы из наших бань, кухарка Марьюшка, горничная Маша, Василь Василич, особенно веселый, — радостной работой заняты. Плотники одобряют крупные, желтяки. Такие и Горкин уважает, и Василь Василич, и старичок-лавочник Юрцов: пеняют даже Пал Ермолаичу, что желтяков нонче маловато. А я зеленые больше уважаю, с пупырками. Нет, говорят, как можно, настоящий огурчик — с семечками который, зрелый: куда сытней, хряпнешь — будто каша!
На розовых рогожах зеленые кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В долгом корыте моют. Корыто — не корыто, а долгая будто лодка с перевоза. В этом корыте будут рубить капусту. Ондрюшка, искусник, выбирает крупные желтяки, вываливает стамеской «мясо», манит меня идти за ним на погребицу, где темней, ставит в пустые огурцы огарки... — и что за чудесные фонарики! желто-зеленые, в разводах, — живые, сочные. Берет из песка свекольные бураки, выдалбливает стамеской, зажигает огарочки... — и что за невиданный никогда огонь! малиново-лиловый, живой, густо-густой и... бархатный!.. — вижу живым доселе. Доселе вижу, из дали лет, кирпичные своды, в инее, черные крынки с молоком, меловые кресты, Горкиным намеленые повсюду,— в неизъяснимом свете живых огоньков, малиновых... слышу прелостный запах сырости, талого льда в твориле, крепкого хрена и укропа, огуречной, томящей свежести... — слышу и вижу быль, такую покойную,  родную,  омоленную душою русской, хранимую святым Покровом.
А на солнце плещутся огурцы в корыте, весело так купаются. Ловкие бабьи руки отжимают, кидают в плоские круглые совки... — и валятся бойкие игрунки зеленые гулким и дробным стуком в жерла промытых кадок. Горкин стоит на лесенке, снимает картуз и крестится.


— Соль, робята!.. чисты ли руки-то?.. Бережно разводи в ведерке, отвешено у меня по фунтикам... не перекладь!, лей с господом!...
Будто священное возглашает, в тишине. И что-то шепчет... какую же молитву? после доверил мне, помню ее доселе, молитву эту — над солию:
«...сам благослови и соль сию и приложи ю в жертву радования...»
Молитву над огурцами. Теперь я знаю душу молитвы этой: это же — «хлеб насущный»: «Благослови их, Господи, лютую зиму перебыть... Покров Мой над ними будет». Благословение и Покров — над всем.
Кадки наполнены, укрыты; опущены в погреба, на лед. Горкин хрустит огурчиком. Ласково говорит:
— Дал бы Господь отведать. К Филипповкам доспеют, попостимся с тобой огурчиком, а там уж и Рождество Христово, рукой подать.
Наелись досыта огурцов, икают. Стоит во дворе огуречный дух, попахивает укропом, хреном. Омоленые огурцы спят в кадках —тихая «жертва радования».
А вот и другая радость: капусту рубим!


После Воздвижения принимаются парить кадки под капусту. Горкин говорит: «Огурчики дело важное, для ску-су, а без капустки не проживешь, самая заправка наша, рабочая». Опять на дворе дымятся кадки, столбами пар. Новенькие щиты, для гнета, блестят на солнце смолистой елкой. Сечки отчищены до блеска. Народу — хоть отгоняй. Пришли все плотники: какая теперь работа, Покров на носу — домой! Пришли землекопы и конопатчики, штукатуры и маляры, каменщики и кровельщики, даже Денис с Москвы-реки. Горкин не любит непорядков, серчает на Дениса: «А ты зачем? на портомойке кто за тебя остался...
 
Никола Угодник-батюшка?!.» Денис, молодой солдат, с сережкой в ухе, все говорят — красавец! — всегда Начинается сочное шипенье, будто по снегу рубят,— так жвакает. А потом —туп-туп-туп... тупы-туки... ту-пы-туки... — двадцать да двадцать сечек! Молча: нельзя запеть. И Горкин не запретил бы, пригодную какую песню,— любит работу с песнями,— да только нельзя запеть, «духу не выдержать». Денис — сильный, и он не может. Глупая Маша шутит: «Спой ты хоть про капусту, в кармане, мол, пусто!..» А Денис ей: «А ты косила?» — «Ну, косила, ложкой в рот носила!» Совсем непонятный разговор. «А что тебе, косила, тебя не спросила!»
- «А вот то, знала бы: что косить — что капусту рубить,— не спеть». А она все свое: «Пьют только под капусту!» Горкин даже остановился:   «Чисто ты червь  капустный,  тебя  не  оберешь».
— Годи, робята...


Горкин черпает из корыта, трясет в горсти: мелко, ровно, капустинка-то к капустинке. Опять начинают сечку, хряпают звонко кочерыжки. Горкин мне выбирает самые кончики от хряпки: надавишь зубом —так и отскочит звонко, как сахарок. Приятно смотреть, как хряпают. У молодых, у Маши, у Дениса — зубы белые-белые, как кочерыжки, и будто прикусывают сахар, будто и зубы у них из кочерыжки. Редиской пахнет. Швыряются кочерыжками — объелись. Веселая — капуста эта! Ссыпают в кадки, перестилают солью, Горкин молитву шепчет...— про «жертву радования»?..
В канун Покрова, после обеда,— самая большая радость, третья: мочат антоновку.


Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, на паркет, молодцы-плотники, в розовых рубахах, чистые, русые, ясноглазые, пахнущие березой банной, втаскивают огромный рогожный тюк с выпирающей из него соломой, и сразу слышно, как сладко запахло яблоком. Ляжешь на тюк — и дышишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, когда распорют. Порется туго, глухо,— и вот, пучится из тюка солома, кругло в ней что-то золотится...— и катится по паркету яблоко, большое, золотое, цвета подсолнечного масла... пахнет, как будто маслом, будто и апельсином пахнет, и маслится. Тычешься головой в солому, запустишь руки, и возятся под руками яблоки. И все запускают руки, все хотят выбрать крупное самое — «царя». Вся комната в соломе; подстульями, под диваном, под буфетом,— везде закатились яблоки. И кажется, что они живые, смотрят и улыбаются. Комната совсем другая, яблочная. Вытираем каждое яблоко холстинным полотенцем, оглядываем, поминки нет ли, родимые ямки-завитушки заливаем топленым воском. Тут же стоят кадушки, свежие-белые, из липки. Овсяная солома, пареная, душистая, укладывается на дно кадушки, на нее — чтобы бочками не касались — кладутся золотистые антоновки, и опять, по рядку, солома, и опять яблоки...— и заливается теплой водой на солоде.
На «яблоках» все домашние: даже и отец радуется с нами, и матушка, на креслах...— ей запрещают нагибаться; она ходит тихо и тяжело, «вынашивает», и ее все остерегают, даже Маша: «Вам, барыня, нельзя, я вам достану яблочко». Кругом кресел все мы ее обсели: и Сонечка, и Маня, и брат Коля, и старая кривая Васса, которая живет в темненькой и не отличит яблока от соломы, и Горкин с Марьюшкой. Маша все ужасается на яблоки и вскрикивает, как будто испугалась: «Да, барыня... ка-кое!..» Сонечка дает ей большое яблоко и говорит: «А ну, откуси, Маша... очень ты хорошо, послушаем». Маша на яблоко смеется, закусывает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, как миндаль, и так это хорошо выходит — хру-хру... хру-хру, чмокается во рту, и видно, как сок по губам сочится. И все начинаем хрупать, но Маша хрупает лучше всех. Я сую ей украдкой яблоко, самое-самое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку и щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так мне нравится на нее смотреть, что я сую ей украдкой другое яблоко. А на всех нас, на яблоки, на солому, на этот «сад», вытянув головку, засматривает из клетки затихший чего-то соловей,— может быть, хочет яблочка. И на всю эту радость нашу взирает за голубой лампадкой старинная икона  Владычицы  Казанской  едва  различимым  ликом.
Плотники поднимают отяжелевшие кадушки, выносят бережно. Убирают солому, подметают. Многие дни будут ходить но дому яблочные духи. И с какой же радостью я найду закатившееся под шкаф, ставшее духовитее и сла-же антоновское «счастье»!..
Вот и Покров пришел, праздник Владычицы Пречистой,— во всю землю Ее Покров. И теперь ничего не страшно. Все у нас запасено, зима идет, а мы ухитимся потеплей, а над нами Владычица, —там,  высоко, за звездами.
Я просыпаюсь рано,—какой-то шум?.. Будто загромыхали ванной? Маша просовывает в дверь голову, неубранную, в косах. Подбегает к моей постельке, тычется головой в подушку, кусает меня за щечку и говорит, в улыбке:
— Дусик...  глазастенький,  разунь глазки...  маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала,
а вот и Катюша нам!..


Щекочет у моего носа кончиком косы, и весело так смеется, и все называет — «ду-сик». Отмахивает розовую занавеску,— и вот солнце! Праздничное, Покров.
В столовой накрыто парадно к чаю. Отец — парадный, надушенный, разламывает горячий калач над чаем, намазывает икрой, весело смотрит на меня.
— Маленькая Катюшка...— говорит он особенно, при-
щурясь и показывает головой на спальню.— Теперь, маль
чонка, у нас пяток! Рад сестренке?
Я бросаюсь к нему, охватываю его руками и слышу, как пахнет икрой чудесно, и калачом, и самоварным паром, и бульканьем, любимыми, милыми духами,— флердоранжем.
— Вот тебе от Катюшки нашей... розовая обновочка!..
И только теперь я вижу — новые розовые чашки, розовый чайник с золотым носиком, розовую полоскательную чашку, розовую, в цветочках, сахарницу...— и все в цветочках, в бело-зеленых флердоранжах! Все такое чудесно розовое, «Катюшино»... совсем другое, что было раньше. Чашечки не простые,— совсем другие: уже и уже кверху, «чтобы не расплескалось»,— весело говорит папашенька: «Так и зови — «Катюшки».
И вдруг, слышу, за дверю спальни, —такое незнакомое, смешное...—«уа... у-а-а...»
— Новый-то   соловей...   а?   Не   покупной   соловей, а свой! — весело говорит отец.— А самое главное... мама
шенька здорова. Будешь молиться — Катюшеньку прибавляй, сестренку. И намазывает мне икрой калачик.
Большое солнце, распелись канарейки, и в этом трескучем ливне я различаю новую теперь, нашу, песенку— «у-а-а... у-а-а-а...». Какой у нас свет, какая у нас радость!.. Под самый Покров Владычицы.


Разъехались плотники по домам, в деревню, зиму перебывать. И у них запасено на зиму. Ухитятся потеплее, избы закутают соломой,— и над ними Покров Ее, и теперь ничего не страшно. И Василь Василич отмаялся, укатил в деревню, на недельку: нельзя, Покров. Горя с народом принял: каждого тоже рассчитать, все гривеннички помнить, что забрали за полгода работы, никого чтобы не обидеть, не утеснить: ни отец этого не любит, ни Горкин. Намаялся-таки, сердешный, целую неделю с утра до ночи сидел в мастерской за столиком, ерошил свои вихры, постреливал косым глазом и бранился: «А, такие... спутали вы меня!..» Народу до двухсот душ, а у него только кара-кульки на книжке, кружочки, елочки, хвостики...—как уж разбирается — не понять. Всем вот давал вперед, а теперь и сам т о т не разберет! Горкин морщится, Василич все — тот да тот. Ну, теперь всем развяза: пришел Покров.
И земле ухититься тоже надо: мороз ударит. Благослови ее, Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть. Покров и над нею будет.
А у Горкина новая шуба будет: «земной покров». Отец подарил ему старую свою, хорьковую, а себе заведет новинку, «катюшкину». Скорняк уже перебрал, подпустил парочку хоря, и теперь заправская будет шуба,—прямо купец с Рядов. И мне тоже «земной покров»: перетряхнули мой армячок бараний, подправили зайчиком в рукава,— катай с горки с утра до вечера, морозу не добраться. И — очень порадовался Горкин: с канителью развяза наступила. Дениса не узнаешь: таким-то щеголем ходит, в запашной шубе, совсем молодчик,— вчера показывал. Сватанье — огрызанье кончилось: сосватались, слава богу, с Машей, свадьба на Красной Горке, нельзя раньше,— приданое готовить надо, и по дому много дела, теперь Ка-тюшка, а мамашенька привыкла к Маше, просила побыть до Пасхи.
— Дениса старшим приказчиком берет папашенька, Василичу правая рука. Вот и Маша покроется... как хорошо-то, касатик, а?..
Да, хорошо... Покров. Там, высоко, за звездами. Видно в ночном окне, как мерцают они сияньем за голыми прутьями тополей, Всегда такие. Горкин говорит, что такие будут, во все века. И ничего не страшно.


См. также

И.С. Шмелев
30.09.2011

    Спаси Бог! Очень интересные статьи! С уходом Жоголева газета стала намного интереснее.Слава Богу!

    Вам нужен кредит? обратитесь Нортон финансовая компания. Помощь в получении кредитов на любые цели, (компании или частные лица) А вот возможность для вас получить кредит от компании Нортон финансов начинается с нашим предложением для минимальной стоимостью € 5000 до максимум € 10 млн к погашению (1 до 30 лет) с умеренным интересом
    размере 3%. Свяжитесь с нами ниже для получения дополнительной информации.
    Полное имя: Michael Gabriel
    Адрес электронной почты; nortonfinance009@hotmail.com

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru