Лето Господне. Михайлов день



Я давно считаю,— с самого Покрова, когда дашали расчет рабочим, уходившим в деревню на зиму,— сколько до Михайлова дня осталось: Горкина именины будут. По-разному все выходит, все много остается. Горкин сердится на меня, надоели ему мои допросы:
—Ну, чего ты такой нетерпеливый... когда да когда? все в свое время будет.
Все-таки пожалел, выстрогал мне еловую досточку и велел на ней херить гвоздиком нарезки, как буду спать ложиться: «Все веселей тебе будет ждать». Два денька только остается: две метинки осталось.


На дворе самая темная пора: только пообедал, а уж и ночь. И гулять-то невесело,— грязища, дождик,— не к чему руки приложить. Большая лужа так разлилась, хоть барки по ней гоняй: под самый курятник подошла,курам уж сделали мосточки, а то ни в курятник, ни из курятника: уж петух внимание обратил, Марьюшку криком донял,— «что же это за непорядки!..» — разобрали по голоску. А утки так прямо и вплывают в садок-сарайчик, полное им приволье.
В садике пусто, голо, деревья плачут; последнюю ря¬бину еще до Казанской сняли, морозцем уж хватило, и теперь только на макушке черные кисточки, для галок. Горкин говорит:


— Самый теперь грязник, ни на санях, ни на колесах, до самых моих именин... Михайла Архангел всегда ко мне по снежку приходит.
В деревне теперь веселье: свадьбы играют, бражку варят. Вот Василь Василич и поехал отгуливать. Мы с Горкиным все коньки в амбаре осмотрели, три ящика, сальцем смазали подреза и ремешки: морозы скоро, каток в Зоологическом саду откроем, под веселыми флагами; переглядели и салазки: скоро будет катанье с гор. Воротится Василь Василич — горы осматривать поедем... Не успеешь и оглянуться — Николин день, только бы укатать снежком, под морозы залить поспеть.


Отец уже ездил в Зоологический сад, распорядился. Говорит,— на пруду еще «сало» только, а пора и «ледяной дом» строить... как запоздало-то! Что за «ледяной дом»?.. Сколько же всего будет... зима бы только скорей пришла. У меня уж готовы саночки, и Ондрейка справил мне новую лопаточку. Я кладу ее спать с собой, оглаживаю ее, нюхаю и целую: пахнет она живой елкой, радостным-новым чем-то,— снежком, зимой. Вижу во сне сугробы, снегом весь двор завален... копаю и копаю, и... лопаточка вдруг пропала, в снегу утопла!.. Проснешься,— ах, вот она! теплая, шелковая, как тельце. Еще темно на дворе, только затапливают печи... вскакиваю, бегу босиком к окошку: а, все та же мокрая грязь чернеет. А пожалуй, и хорошо, что мокро: Горкин говорит, что зима не приходит посуху, а всегда на грязи становится. И он все никак не дождется именин, я чувствую: самый это великий день, сам Михайла Архангел к нему приходит.


Мастерскую выбелили заново, стекла промыли с мелом; между рамами насыпаны для тепла опилки, прикрыты ваткой, а по ватке разложены шерстинки,— зеленые, голубые, красные,— и розочки с кондитерских пирогов, из сахара. Полы хорошо пройдены рубанком,— надо почиститься, день такой: порадовать надо Ангела.
Только денек остался. Воротился Василь Василич, привез гостинчиков. Такой веселый,— с бражки да с толокна. Вез мне живую белку, да дорогой собаки вырвали. Отцу — рябчиков вологодских, не ягодничков, а с «почки» да с можжухи, с горьковинкой,— в Охотном и не найти таких. Михал Панкратычу мешочек толоконца, с кваском хлебать. Горкин любит, и белых грибов сушеных-Духовитых. Мне ростовский кубарь и клюквы, и еще аржаных лепешек с соломинками,— сразу я сильный стану. Говорит: «Сорок у нас там!.. — к большим снегам, лютая зима будет». Всех нас порадовал. Горкин сказал: «Без тебя и именины не в именины». В деревне и хорошо, понятно, а по московским калачам соскучишься.
Панкратыч уже прибирает свою каморку. Народ разъехался, в мастерской свободно. Соберутся гости, пожелают поглядеть святыньки. А святынек у Горкина очень Много.


Весь угол его каморки уставлен образами, додревними. Черная — Казанская — отказала ему прабабушка Устинья; еще — Богородица Скорбящая,— литая на ней риза, а на затылке печать припечатана, под арестом была Владычица, раскольницкая Она, верный человек Горкину доставил, из-под печатей. Ему триста рублей давали староверы, а он не отдал: «На церкву отказать — откажу»,— сказал,—«а Божьим Милосердием торговать не могу». И еще — «темная Богородица», лика не разобрать, которую он нашел, когда на Пресне ломали старинный дом: с третьего яруса с ней упал, с балками рухнулся, а опустило без вреда, ни цапинки! Еще — Спаситель, тоже очень старинный. «Спас» зовется. И еще — «Собор Архистратига Михаила и прочих Сил Бесплотных», в серебряной литой ризе, додревних лет. Все образа почищены, лампадки на новых лентах, а подлампадники с херувимчиками, старинного литья, 84-й пробы. Под «Ангела» шелковый голубой подзор подвесил, в золотых крестиках, от Троицы,— только на именины вешает. Справа от Ангела — медный нагробный Крест: это который нашел в земле на какой-то стройке; на старом гробу лежал,—таких уж теперь не отливают. По кончине откажет мне. Крест до того старинный, что мел его не берет, кирпичом его надо чистить и бузиной; прямо как золотой сияет. Подвешивает еще на стенку двух серебряных... как они называются?.. не херувимы, а... серебряные святые птички, а головки — как девочки, и над головками даже крылышки, и трепещут!.. Спрашиваю его: «Это святые... бабочки?» Он смеется, отмахивается:


—А-а... чего говоришь, дурачок... Силы это Бесплотные, шестокрылые это Серафимы, серебрецом шиты, в Хотькове монашки изготовляют... ишь, как крылышками трепещут, в радости!..


И лицо его, в морщинках, и все морщинки сияют-улыбаются. Этих Серафимчиков он только на именины вынимает: и закоптятся, и муха засидеть может.
На полочке, где сухие просвирки, серенькие совсем, принесенные добрыми людьми,— иерусалимские, афонские, соловецкие, с дальних обителей, на бархатной дощечке,— самые главные святыньки: колючка терна ерусалимского, с горы Христовой,— Полугариха-банщина принесла, ходила во Святую Землю,— сухая оливошная ветка, от садов Ифсеманских взята, «пилат-камень», с какого-то священного древнего порожка, песочек ерданский в пузыречке, сухие цветки, священные... и еще много святостей: кипарисовые кресты и крестики, складнички и пояски с молитвой, камушки и сухая рыбка. Апостолы где ловили, на окунька похожа. Святыньки эти он вынимает только по большим праздникам.
Убирает с задней стены картинку — «Как мыши кота погребали» — и говорит:
—Вася это мне навесил, скопец ему подарил.
Я спрашиваю:
—Ску-пец?..
—Ну, скупец. Не ндравится она мне, да обидеть Василича не хотел, терпел... мыши тут не годятся.
И навешивает новую картинку — «Два пастыря». На одной половинке Пастырь Добрый — будто Христос,— гладит овечек, и овечки кудрявенькие такие; а на другой— дурной пастырь, бежит, растерзанный весь, палку бросил, и только подметки видно; а волки дерут овечек, клочьями шерсть летит. Это такая притча. Потом достает новое одеяло, все из шелковых лоскутков, подарок Домны Панферовны.
—На язык востра, а хорошая женщина, нищелюбивая... ишь, приукрасило как коморочку.
Я ему говорю:
—Тебя заавтра одеялками завалят. Гришка смеялся.
—Глупый сказал. Правда, в прошедчем годе два одеяла монашки подарили, я их пораздавал.
Под крестом Митрополита повесить думает, дьячок посулился подарить.
—Бог приведет, пировать завтра будем,— первый ты у меня гость будешь. Ну, батюшка придет, папашенька побывает, а ты все первый, ангельская душка. А вот зачем ты на Гришу намедни заплевался? Лопату ему расколол, он те побранил, а ты — плеваться. И у него тоже Ангел есть. Григорий Богослов, а ты... За каждым Ангел стоит, как можно... на него плюнул — на Ангела плюнул!
На Ангела?!.. Я это знал, забыл. Я смотрю на образ архистратига Михаила: весь в серебре, а за ним крылатые воины и копья. Это все Ангелы, и за каждым стоят они, и за Гришкой тоже, которого все называют охальником.
—И за Гришкой?..
—А как же, и он образ-подобие, а ты плюешься. А ты вот как: осерчал на кого — сейчас и погляди за него, позадь, и вспомнишь: стоит за ним! И обойдешься. Хошь царь, хошь вот я, плотник... одинако, при каждом Ангел. Так прабабушка твоя Устинья Васильевна наставляла, святой человек. За тобой Иван Богослов стоит... вот, думает, какого плевалыцика Господь мне препоручил!—нешто ему приятно? Чего оглядываешься... боишься?
Стыдно ему открыться, почему я оглядываюсь.
—Так вот все и оглядывайся, и хороший будешь. И каждому Ангелу день положен, славословить чтобы... вот человек и именинник, и ему почет-уважение, по Ангелу. Придет Григорий Богослов — и Гриша именинник будет, и ему уважение, по Ангелу. А завтра моему: «Небесных воинств Архистратизи... начальницы высших сил бесплотных...» — поется так. С мечом пишется, на святых вратах, и рай стерегет,— все мой Ангел. В рай впустит ли? Это как заслужу. Там не по знакомству, а заслужи. А ты плюешься...
В летней мастерской Ондрейка выстругивает стол: завтра тут нищим горячее угощение будет.
—Повелось от прабабушки твоей, на именины убогих радовать. Папашенька намедни, на Сергия-Вакха, больше полета кормил. Ну, ко мне, бедно-бедно, а десятка два притекут, с солонинкой похлебка будет, будто мой Ангел
угощает. Зима на дворе, вот и погреются, а то и кусок в глотку не полезет, пировать-то станем. Ну, погодку пой" дем поглядим.
Падает мокрый снег. Черная грязь, все та же. От первого снежка сорок дней минуло, надо быть зиме, а ее нет и нет. Горкин берет досточку и горбушкой пальца стучит по ней.
—Суха досточка, а постук волгльлй...— говорит он особенно как-то, будто чего-то видит, — и смотри ты, на колодце-то, по железке-то, побелело!., гэто уж к снегопаду, касатик... к снегопаду. Сказывал тебе — Михаил Архангел навсягды ко мне по снежку приходит.
Небо мутное, снеговое. Антипушка справляется:
—В Кремь поедешь, Михаил Панкратыч?
В Кремль. Отец уж распорядился,— на Чаленьком повезет Гаврила. Всегда под Ангела Горкин ездит к Архангелам, где собор.
—И пеш прошел бы, беспокойство такое доставляю. И за чего мне такая ласка!..— говорит он, будто ему стыдно.
Я знаю: отец после дедушки совсем молодой остался, Горкин ему во всем помогал-советовал. И прабабушка наставляла: «Мишу слушай, не обижай». ЕЗот и не обижает. Я беру его за руку и шепчу: «И я тебя всегда-всегда буду слушаться, не буду никогда обижать».
Три часа, сумерки. В баню надо схо дить успеть, а потом — ко всенощной.
Горкин в Кремле, у всенощной. Падает мокрый снег; за черным окном начинает белеть железка. Я отворяю форточку. Видно при свете лампы, как струятся во мгле снежинки...— зима идет?.. Высовываю руку — хлещет! Даже стегает в стекла. И воздух...— белой зимою пахнет. Михаил Архангел все по снежку приходит.


См. также

И.С. Шмелев
Лето Господне
01.12.2011

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru