У Святогорца Серафима


В келье Святогорца схиархимандрита Серафима (Томина), на подворье Свято-Андреевского монастыря в Оренбурге, довелось мне побывать вместе с дорогой для батюшки гостьей - монахиней Серафимой из Марфо-Мариинской Обители Милосердия, что в селе Ира близ Кумертау, в Башкирии. Собираясь в дорогу, матушка рассказывала - и голос дрожал от слез:
- Когда игумен Николай заболел, звонит батюшка Серафим. Услышал, что отец Николай в больнице, и так меня отругал: «Ты что же, мать, молчишь, почему мне до сих пор не позвонила? Отец так болеет, а они и не попросят помолиться!.. Да ведь такого игумена, как у вас, не найти!..» Я слушаю его и плачу. Не от обиды, от радости!..
Матушка уже бывала у отца Серафима, приезжала вместе с наместником Марфо-Мариинской и Покрово-Эннатской обителей игуменом Николаем (Чернышевым). И на этот раз встретил нас батюшка Серафим с такой искренней любовью и сердечной теплотой, что и нам, паломникам, казалось - приехали к давно знакомому человеку. Вскоре он начал свой рассказ…


Эннатские матушки
- Сколько монастырей в России, сколько друзей у меня, а Эннатский монастырь очень родной для меня. В нем моя двоюродная бабушка была, Анна Николаевна Мерзликина, в монашестве инокиня Асенефа. Поступила, когда только образовывалась община. Я захватил человек наверное шестьдесят или даже больше старушек-монахинь, которые поступали до основания обители. И когда закрыли в 1922 году монастырь, они все были арестованы. Из тюрьмы пришли и жили в наших селах. В Рождественке жила матушка Маргарита - она была алтарницей, пономаркой всю жизнь. Прожила она 106 лет. В том же селе были монахиня Иннокентия, просфорница инокиня Екатерина. Матушки эннатские какие рукодельные, трудолюбивые были! Портнихи, шали пуховые вязали. Я при церкви с пяти лет и около таких вот матушек с детских лет был. Они: «Мишунька, Мишунька!» - нянчили меня. Обнимают, целуют, конфет напихают в карманы… Все они прошли тюрьмы, многих там расстреляли. В Эннатском монастыре были две схимницы, мать Зосима и мать Савватия. Мать Савватия умерла до закрытия монастыря, а Зосиму увезли на Дему. Сделали ей там келью келейницы Поля и еще - недавно умерла, 90 лет прожила, - Евфалия. В миру она была Татьяна, я постригал ее в монахини.
Как трехлетним ребенком был у матушки Зосимы, когда она меня исцелила, я не помню, только по рассказам родных знаю. А уж в одиннадцать лет как сейчас помню... Много подарков мне от нее досталось. Ящичек с «волшебными картинками», с видом Иерусалима, я подарил одному мальчику. Он так же вот, как вы, пришел со своим отцом, посмотрел и просит: «Купи мне такой же!» А где найти такой? Теперь таких нет. Я и отдал. Крест, которым сейчас вас благословлял, тоже от матушки Зосимы храню. А посох ее я отдал игумену Николаю.
Матушка Серафима припомнила:
- Отец Николай приехал от вас, батюшка, мы в храме святой мученицы Ирины полунощницу читали, и вдруг он говорит: «Это посох матушки Зосимы! На, подержи, пока читаешь!» - Я держала и читала. И плакала…


Первый арест
- Вернулись монахини из тюрьмы. Церкви закрыты, и вот они сойдутся ночью, подушками и одеялками окна закроют, я акафист читаю, а матушки плачут. Я читал часы, апостол, каноны, и пел первым дискантом. Они все молились на коленках, столетние старушки.
Бабушка моя, инокиня Дария, рассказывала, как я все с малых лет в церковь бегал. Раньше когда покойников хоронили, им на грудь клали иконочки, а после того как отпоют, икону снимали и на окно в церкви ставили. И вот я: «Бабака, дай мне иконку!» Она не дает. А я упаду, головой об пол бьюсь: дай иконку! Батюшка Георгий Малахов только и скажет бабушке: «Матвевна!..» Подымет меня к окошку: «Айда, бери!» В карман мне и в пазуху накладет иконок. В алтаре у меня до сих пор есть иконки из этих, которые я выпрашивал в церкви. Старушки-матушки сохранили мне их, пока я по тюрьмам и ссылкам скитался. А батюшку Георгия в ГПУ расстреляли…
И меня-то в первый раз арестовали мальчонкой, в десять лет. Было это на Благовещение в 1934 году. Кругом нашего села церкви уже были закрыты, а у нас еще служили. В Шарлыке два храма было, оба закрыли. Со всех сел к нам шли. Храм был полон народа. И Великим постом, на Благовещение, а уже слякоть была, то снег, то дождь, - помню, приехали верхами за нами. Батюшка наш, протоиерей Иоанн Сурайкин, мордвин, был родом из Федоровки - как раз недалеко от Эннатского монастыря. Старенький уж был, восемьдесят шесть лет. Староста наш сельский Илья Максимович Томин, однофамилец мой, нас много Томиных, - он на Афоне и в Иерусалиме побывал, - и тоже его, девяностодвухлетнего, арестовали. Матушка Алевтина - тоже Томина - из Уфимского монастыря, - и ее с келейницей Ксенией Кузнецовой арестовали. И меня с ними взяли.
В церкви печки не было, теплоту готовить негде, а церковную сторожку отобрали и сделали в ней колхозный молочный пункт. Наш дом стоял рядом с церковью. И моя бабушка, двоюродная сестра матушки Асенефы - впоследствии я ее постриг и стала она инокиня Дария - готовила в чугунке для церкви кипяток. И я после утрени прибежал с кофейником, набрал кипяток на Причастие и скорее опять в церковь. Захожу, а батюшку выводят из алтаря. Милиция - тогда ГПУ называлось - в шлемах, с револьверами. А народу! Шум, крик… Я испугался. Тут как один пинком дал по кофейнику, он и вылетел у меня из рук.
Народ выгнали, церковь опечатали. Из церкви полностью все вынесли и сожгли. Книги, иконы… Потом уже в церковь хлеб ссыпали, а в 1940 году ее сломали.
Нас привели в сельсовет. Народ собрался у сельсовета, возмущаются, проклинают Ленина и Сталина. А гэпэушники стреляют вверх: «Разойдись!»
От нашей избы домов за пятнадцать на огороде, на задах, стоял колхозный амбар - пустой, хлеба в нем не было. Ни окна, ни потолка – стены из бревен и железная крыша, без фундамента. Нас туда привели и закрыли. Я был в стихарике, шубенка моя и шапка остались в алтаре. А батюшка Иоанн - Царство Небесное, он был святой жизни! - снял с себя скуфью и мне надел. Матушка Алевтина с Ксенией плачут, а батюшка их утешает.
Просидели мы под замком до двух часов ночи. Ни кушать, ни пить нам не давали. А ночью посадили нас в дровни и отвезли в Шарлык, в районную тюрьму. Привезли, всех в одну камеру посадили. Матушки все плачут. Матушке Алевтине лет уже, наверное, под восемьдесят было, а Ксении под шестьдесят.
Батюшку Иоанна вызвали. Слышим - выстрел… Расстреляли его в тюремном дворе без суда и следствия, а потом на куски изрубили и в кочегарке сожгли.
Я мальчишка был, судить нельзя, меня и отпустили. Десять километров от Шарлыка я бежал домой. Раздетый, в валенках вода. Промок, замерз. Прибежал домой, стучу - а там обо мне плачут. Я прибежал весь промокший, меня скорее на печку. Обнимают, целуют. Не чаяли увидеть… 
А Илью Максимовича и матушку Алевтину с Ксенией послали пешком в Оренбург. В тюрьму сами шли. Без конвоя! Как овцу ведут на заклание… И они три дня шли пешком в Оренбург.
Их посадили. Через три года отпустили. Ничего у них не осталось, у матушек дом, сад, корову - все отобрали. У Ильи Максимовича еще старушка его жива была, а матушкам и приткнуться негде. Они остались в Оренбурге. Здесь из нашего села люди были, они для матушек сделали землянку. Матушка Алевтина не дожила до открытия церквей, я до сих пор храню могилку ее. А Ксения пожила в Оренбурге, пожила и вернулась в село. Меня выслали в ссылку, и она стала жить в моей келье. Там и умерла.
Те года, тот страшный террор забыть невозможно. А как народ плакал! Бывало покойника несут, дорога на кладбище мимо закрытой церкви; остановятся, скамейки поставят, гроб на них, и все плачут-плачут… Церкви порушены и батюшки кто в тюрьмах, кто расстреляны… 
Были потом у меня тюрьмы, ссылки… Уехал я в Среднюю Азию. Мы в Тяншанских и в Саянских горах скрывались от советской власти. И где только не укрывались… Один раз самолет нас нашел, чуть с воздуха не расстрелял. На моем пути ни одна бы собака не выдержала. А я живой остался… Но у меня и в то время была радость. Царство Божие всем эннатским монахиням и послушницам, которые меня вынянчили!..
Господь привел меня в детские лета к великим старцам. В селе Илькульган скрывался афонский старец отец Андрей. Не священник, простой монах. Прислали его с Афона до революции, до германской войны, по сбору средств для монастыря. А тут война - и из России никого монахов уже не пропустили на Афон. В России более семисот монахов афонских осталось. И отец Андрей в своем родном селе двадцать восемь лет так скрывался, что и родные не знали, где он. Землянка, в ней три монахини, а он в подполе жил. Я мальчиком к нему бегал. Бегал не по дороге, а берегом реки да по горам, чтоб меня не поймали. Если поймают, будут бить: «Где Андрей?!» Его искали, чтобы расстрелять.
Первый раз я как к нему попал. Двенадцать лет мне было, я уже в келье жил, построил ее на берегу речки. И пришла с Илькульгана матушка Дария. Старенькая, больше ста лет, ходила она, побиралась. Зашла ко мне в келью: «Мишунька, пойдешь со мной?» Не спросил куда: «Пойду!» Закрыл келью на замок и пошли мы с ней в Илькульган. Ночью пришли к землянке какой-то: саманный домик в два окошечка. А она знает, как надо стучать, в сенях тайным стуком постучала. И открывает сам отец Андрей. Такая борода у него большая… Захожу, он меня обнимает, целует: «Мишунька! Мальчик ты мой мальчик, какой ты счастливый! Ты скоро будешь монахом, а помрешь на Афоне». И с тех пор я стал туда бегать.
Как они ночью службу пели! Окна подушками закроют и служат. Лампа висит, лампадка, свечка. Отец Андрей - он был как орган, любым голосом мог петь. Спросит меня: «Мишунька, ты в церкви что читал?» - «Шестопсалмие, часы, канон, Апостол». - «Ну почитай нам!» Шестопсалмие дали. Стоят они, столетние старушечки, и слушают, как я читаю. Потом останавливают: «Неправильно читаешь!» Там сказано: «умолен», а я читаю: «умален». Ударение не так, и смысл не тот. А я испугался, у меня и слезы брызнули… Прошло сколько лет, а я эти ошибки помню… Вот как учили!..
Кончилась служба, сели отдыхать. Отец Андрей сел со мной рядышком и говорит: «Вот, Мишунька, в церковном чтении ошибки грамматические - это ладно, а догматические делать нельзя! Вот ты сказал «умален». Кто может уменьшить величие Божие! Его вся Вселенная не вмещает, а ты говоришь - умален…»
Церкви все были закрыты, скольких расстреляли, а отец Андрей говорил: «Мишунька, мы помрем, а ты доживешь, когда церкви откроют! Но, знаешь, деточка, церкви откроют, но полноты духовности не будет. Священников будет много, а духовных мало. Сейчас в селах крыши простой краской крашены, а купола медью покрыты. А тогда будет все под золото. Купола будут золотые, а церкви пустые. Откроются и монастыри, а жить в них будет некому».
Наш Свято-Андреевский монастырь одиннадцатый год как открыт, и те монахи, что сейчас в нем, это ангелы с неба! У нас устав строгий, если парень один день невесту имел, не приму. Разведенных не примем. Кто в тюрьме сидел, не примем. Кто психически больной, не примем. И поэтому у меня мало людей. Но за эти годы приходили к нам и проходимцы. Уходят - обокрадут и всякой гадостью обольют… Один у нас 9 месяцев жил, крещеный татарин из Башкирии, лет ему было около тридцати. Документов нет, а способности - и повар, и портной, - на все руки. И что же: оказалось, бандит был, объявленный в розыске по всей стране. И чуть нашего отца Иону не зарезал! При всех! Пришли после церкви, он как схватил нож!.. Увезли его, забрали. Ну, слава Богу, у меня братии двадцать человек - эти ребята у меня с неба! Я вот лежу, больной, плачу: «Господи, неужели и правда у меня монастырь - Афонский!..»
И вот прошла моя такая трудная жизнь, а счастливей меня никого на земле нет! На моем жизненном пути какие монахи были, какие батюшки святой жизни. Все они во святых мученики или исповедники. Вот такое мне счастье выпало. И вот я уже семидесятый год в монашестве живу. Но монах я не по жизни, а по ряске. В высоком священном сане, и награды большие получил. Ну что награды мои: не по заслугам, а любили меня, поэтому и награждали.
В 2003 году меня наградили высшим орденом - Андрея Первозванного. Святейший Патриарх Алексий II вызывал меня в Москву, а я не мог поехать, болел. Владыка Оренбургский Митрополит Валентин послал протоиерея Николая Стремского, у которого в Саракташе в Обители милосердия 65 детей и около 40 старушек. Он мне и привез из Москвы орден в красивом таком футляре, голубую ленту к нему (вот на фотографии я «при полном параде»…), и икону. Этот орден Андрея Первозванного основал Царь Петр I. И за триста лет от Петра Первого у нас было награждено этим орденом пять губернаторов оренбургских. С 1917 года им не награждали никого... Владыка привез мне эту награду сюда на Николу, вечерняя служба была. А я говорю:
- Владыка святый, ну кто же покойника в гробу награждает! Я ведь покойник уже…
Как он заплакал:
- Отец схиархимандрит, я же еще не рожден был, а ты уже в тюрьме сидел!..
Я недостоин такую награду носить и поэтому этот орден укрепил на иконостасе. А вы пройдите к иконостасу, приложитесь к святыням. Здесь много частиц мощей и афонских, и других святых.


Афонское маслице
А после того, как мы приложились к этим святыням, батюшка Серафим помазал нас маслом, сваренным на Афоне 130 лет назад! Мощное благоухание наполнило келью. Сколько лет прошло, а масло не теряет свой запах. Терпкий, густой и в то же время удивительно нежный, словно вобравший в себя все ароматы разнотравья со Святой Горы Афон. Батюшка, помазывая, предостерег:
- Не растирайте по лицу, берегите глаза!.. Теперь на Афоне такое масло уже не варят, потому что в пожаре сгорела библиотека и рукопись с описанием состава, из каких трав и как его варить. Варится это масло, котел большой остынет, а когда вынимают, руки в него погружают, разливают  в 300 ковчегов! А сила в нем великая!
Приезжала одна монахиня, она совсем ослепла. Я помазал ее, а не предупредил, чтобы не размазывала масло по лицу. И она растерла - масло попало ей в глаза, так она криком кричала, как ей щипало. Повезли ее к профессору, а он удивляется: «Матушка, у вас глаза совершенно чистые!» Зрение вернулось.
А другой случай был. Знакомую одну из Шарлыка, тяжело больную, везли на операцию. Я помазал ее. На операционном столе она умерла. Вскрыли ее, а у нее все косточки слоем этого масла покрыты. Врачи ко мне приехали: «Помажь и нас таким маслом, батюшка!» Врачи ведь тоже верующие…
И вот я с Афона это масло привез - уже 24 года им скольких помазываю, слава Богу, еще остается. Капля море очищает…
Щиплет? Вот и хорошо! Все нечистые помыслы у вас в голове сгорят! А запах - чувствуете? У нас кто побудет, помажутся, потом зайдут в церковь, сразу люди говорят: «У отца Серафима были!»
Вот так, дорогие мои матушка Серафима и паломники, хочется нам в Царство Небесное. Но жаль, что тело больное. Я думал, до утра не доживу. Совсем плохо…
Когда я на Афон приехал, прошел комиссию, был здоров. А потом шесть лет там прожил, и у меня заболела печень.
До революции на Афоне самая лучшая больница была. Не только Православные: турецкие султаны, шведские короли ехали туда на операции. А теперь стоят огромные больничные здания, и ни одного врача нет. Ехать мне назад, на операцию - советская власть не давала мне как греческому подданному визу. Стало совсем плохо, пришлось ехать в Салоники, оттуда направили в Афины. И там мне сделали неудачно операцию. Меня на носилках занесли в монастырь с парохода. Дошел до того, что кусок хлеба съесть не мог, организм не принимал. И вот на Афон приезжает нынешний Патриарх Алексий - он тогда был Митрополитом, управляющим делами в Московской Патриархии. А я с ним был знаком еще с давних времен! Когда я был уже в сане игумена, он был тогда просто Алеша… Как увидал он меня:
- Вы зачем сделали здесь операцию! Вам надо срочно в Москву!
Я ответил, что и рад бы, но меня туда не пускают. Через неделю после его отъезда с Афона мне пришла виза. Я не думал, что в России останусь. Ничего не взял с собой, поехал в Москву, в чем одет был.
Братья ведут меня под руки, провожают, и старенький схимничек - не знаю, из какого монастыря, грек, подошел, сам плачет и своей рукой утирает мне слезы и говорит мне по-гречески:
- Патрос (отец, значит) Серафимос, не плачь, не плачь! Твоя болезнь не к смерти, а к жизни! Ты поедешь в свой родной город Оренбург и там откроешь афонский монастырь. Будет у тебя там свой Афон!
А я ему не поверил. Какой Афон!.. В марте 81-го я ехал в Россию - какой там мог быть Афон! Церквей-то не было! Но Господь привел. Вот теперь уже одиннадцатый год как в епархии создан монастырь по старо-афонскому уставу.
Подлечился я и просился опять на Афон, Патриарх Пимен не отпустил, оставил восстанавливать Даниловский монастырь. Архимандрит Евлогий (теперь Архиепископ Владимирский) тогда был наместником, а я был благочинным и духовником, ризничим и уставщиком. Так я и остался в России. Теперь у меня здесь свой Афонский монастырь. Как братья поют!.. Вот на этом диске монахи Евлогий и Варнава поют под фисгармонию духовные канты. 370 кассет мы сделали, разослали по храмам, монастырям. И все слушают, благодарят. Вы тоже сядьте, слушайте и кушайте. Ты, отец Андрей, корми гостей, - поторопил он своего келейника. - А то посадят тебя, ты и знать не будешь, за что наказание? А за то, что гостей не приветил, не накормил!..


Для чего я рожден?
Но дороже всякой трапезы и подарков - золотые слова старца, его наставления.
- От сотворения мира еще никто не родился, чтобы жить, мы все рождаемся к смерти. Вот эту тайну мы забываем. Для чего я рожден? А мы: вот это я сделаю, вот то… А за десять лет еще вот что сделаем… Строим планы безумные. Не думаем, что за плечами смерть с косой.
Мы родились к смерти, умрем к жизни, а к какой жизни умрем, зависит от нас. Если будем исполнять заповеди Божии, спасемся. Не будем - получим вечную муку, ад. Что такое вечность? Только начало, а конца нет. Если бы мы помнили, зачем родились, никогда бы не грешили.
…В паспортном столе что придумали: написали 82 года. А я еще и не жил. По годам много кто меня старше. По монашеству и по грехам в России никого старше меня нет. Вот Архимандрит Иоанн Крестьянкин в Печорах - он лет на семнадцать моложе по монашеству. Только Патриарх Пимен был старше меня и годами, и по монашеству. Но монах я не по жизни, а по ряске. Вон какие старцы были, не побоялись меня одеть в 1937 году. Афонские старцы. Мальчишка же я был, а Епископ Петр тогда еще без пострига надел на меня подрясник и сказал: «Мишунька, не снимай! Выйдешь на улицу без подрясника, клади сто поклонов!» А теперь вот без рясы выйдешь на улицу - тысяча поклонов. Ого! Я ленивый класть поклоны, всю жизнь ходил в рясе, не снимал, никто меня не видал без рясы.
И тогда вышел я в подряснике, как начали в меня кидать камни, плевать в меня; камни летят, а я подпрыгиваю и радуюсь: «Я мученик за Христа!»
Лягу спать без подрясника - сто поклонов. Шестьдесят девять лет ни одну ночь не спал без подрясника, где бы ни находился. И только одну ночь, когда сделали мне операцию, нельзя было надеть, - я лежал на кровати и меня сверху вместо одеяла подрясником укрыли. Я шесть лет был рясофорным послушником, два года иноком и 36 лет в мантии, теперь 26 лет как в схиме. А до монаха далеко еще... Как явлюсь ко Господу, не знаю.
Бороду никогда не брил, а волосы с тринадцатилетнего возраста не стриг. Длинные выросли, ниже пояса, волнистые, не волосы, а пух. А сейчас монахи, священники стригутся. В Оренбурге много священников ко мне боятся идти. Я ругаю их, вот и не идут. Вот так, дорогие мои, украшайте себя терпением, Духом Святым. Самое главное, пока ножки ходят, не пропускайте ни одного Богослужения. Ударят в колокол - иди.
Помните, для чего мы родились. Господь от нас скрыл час смерти. А почему скрыл? Потому что мы должны каждый день и час быть готовыми, что Господь нас призовет. Молиться и каяться, оберегаться от греха. Спасайтесь о Господе!

Ольга Ларькина
10.02.2006

    Читала и плакала.
    Низкий поклон за добрые, светлые мысли и наставления.Храни Господь, пострадавших за веру.
    Спасибо Вам, за Вашу жизнь, за пример…

    Храини Господи,батюшку схиархимандрита Серафима!

    Благодарю за службу Богу за Веру, молитвы. Святые Отцы говорят что за такую вот Веру и служение сердцем Господу как Ваша Вседержитель нам дает время на покаяние.
    Низкий поклон Вам.

    Хорошо и точно пересказано, спаси Господи.

    Храни Господи,батюшку схиархимандрита Серафима!Спасибо Вам, за Вашу жизнь, за пример.

    Низкий поклон батюшке Серафиму! Дай Бог ему крепкого здоровья на долгие и долгие годы. Храни Господи отца Серафима!

    А меня он как-то обличил в грехах! Как я ему благодарна! Храни его , Господи!

    Так захотелось помолиться за отца Серафима, хотя он и так, конечно, в раю, и его попросить помолиться за всех оренбуржцев и за доченьку мою рабу Божью Александру.

Оставьте свой отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ознакомлен и принимаю условия Соглашения *

*

Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago@cofe.ru